Дмитрий Князь

Меня казнили по казённой бумаге — за двенадцать тысяч пудов соли, которых я в глаза не видел.

Топор уже подняли, когда я попросил книгу. Не Библию. Приходно-расходную.

Я был судебным аудитором двадцать лет и умер в горящем архиве, прижав к груди папку с доказательствами. Очнулся в теле писца Соляного приказа — на помосте, под тупым топором, с чужой подписью под чужим признанием. У меня оказалось три дня, разорённая варница на границе, восемьсот червонцев долга под треть и дар: я вижу трещину там, где вещь, договор или человек ломается первым.

Один взгляд — и я знаю, куда бить.

Плата — кровь из левой ноздри и кусок памяти. Что именно заберёт — не выбираю. К концу этой книги моя долговая книга памяти весит больше, чем вся моя казна.

А ещё у меня есть счёт. К дьяку, который держит соль государства. К откупщику с двумя книгами. И к человеку, который не моргает и держит в руке большую печать.

Они похоронили меня по ведомости. Я пришёл с описью.

Сисадмин Данила Рубцов умер на работе — и очнулся в теле девятнадцатилетнего боярина Дмитрия Гневлина. Долг рода — семь тысяч червонцев. Опекун с петлёй. Сосед-хищник с армией. Казна пуста, рудник «исчерпан», крестьяне смотрят так, будто их завтра продадут.

Проблема? Нет. Смета.

Данила не умеет махать мечом. Он умеет считать, договариваться и превращать чужие ошибки в свои активы. В прошлой жизни это называлось менеджментом. В этой — колдовством. И с настоящим колдовством вышло неплохо: «Пепельный Взор» показывает потоки магии, как код, а под «исчерпанным» рудником спит жила, которой завидует корона.

Вокруг — берсерки, которых не ждали; техномантесса из долговой ямы; княжна, которая считает его неподходящим, но всё чаще пересчитывает; черкешенка, у которой на всё есть цена. А ещё — тайна отца, убитого за ключ к большему, чем рудник.

Кто-то в столице играет в долгую игру. Данила играет — в счёт.

Первый том: быстрый, циничный, с героем на два хода вперёд. Приятного расчёта.