Меня казнили по казённой бумаге — за двенадцать тысяч пудов соли, которых я в глаза не видел.
Топор уже подняли, когда я попросил книгу. Не Библию. Приходно-расходную.
Я был судебным аудитором двадцать лет и умер в горящем архиве, прижав к груди папку с доказательствами. Очнулся в теле писца Соляного приказа — на помосте, под тупым топором, с чужой подписью под чужим признанием. У меня оказалось три дня, разорённая варница на границе, восемьсот червонцев долга под треть и дар: я вижу трещину там, где вещь, договор или человек ломается первым.
Один взгляд — и я знаю, куда бить.
Плата — кровь из левой ноздри и кусок памяти. Что именно заберёт — не выбираю. К концу этой книги моя долговая книга памяти весит больше, чем вся моя казна.
А ещё у меня есть счёт. К дьяку, который держит соль государства. К откупщику с двумя книгами. И к человеку, который не моргает и держит в руке большую печать.
Они похоронили меня по ведомости. Я пришёл с описью.
