Он поцеловал её возле служебного входа студии — там, где пахло мокрым асфальтом, кофе из соседней кофейни и чьими-то сигаретами с вишней. Москва шумела за углом: автобусы, люди, вечер, чья-то чужая жизнь.
Наташа помнила, что должна что-то сказать. Что-то взрослое. Правильное. Про мужа, про детей, про «это всё не надо».
Но Руслан просто посмотрел на неё своим невозможным спокойным взглядом и тихо спросил:
— Ты сейчас дрожишь из-за холода?
И она поняла, что пропала окончательно.
— Нет, — соврала Наташа.
Он улыбнулся едва заметно — будто понял, что это ложь, но решил не спасать её. А потом коснулся пальцами её щеки. Медленно. Так осторожно, словно она была чем-то хрупким, что можно разбить одним неверным движением.
Никто никогда не трогал её так в тридцать восемь лет.
Не как мать его детей.
Не как жену.
Не как привычку длиной в двенадцать лет.
Как женщину.
Она сама потянулась первой — потом будет вспоминать это с ужасом и счастьем одновременно.
