Елена и Раньян

По роману Игоря Николаева «Ойкумена: Справедливость для всех»:

Елена хотела ответить, сказать что-нибудь красивое и возвышенное, невероятно романтическое и любовное. Однако после короткого размышления решила, что бывают ситуации, когда действиям лучше идти впереди слов.

Задумано — сделано.

Обычно стены, которые люди возводят между собой, становятся нерушимыми. Но случается, что хватает нескольких слов, пары фраз, сказанных в нужный момент и с правильным настроением. И то, что казалось прочнее гранита, осыпается звенящими осколками, как стекло под кувалдой.

Не стало женщины, которая шла, оставляя за собой вместо дорожных указателей мертвых друзей и попутчиков. Которая убила некоторых и намеревалась убить много, много больше. Не стало мужчины, смыслом жизни которого были страдания и смерть для других, а также постоянная готовность и ожидание оных — для себя.

Мальчишка и девчонка встретились посреди огромного мира, удивленные, восторженные, открывающие в себе и друг друге простое, но такое чудесное счастье.

Угли в камине прогорели почти целиком, оставив черно-серый пепел, однако нагретые камни отдавали тепло в идеальную меру — не слишком жарко, не слишком скупо. Можно прикрыться тонкой простыней, а можно и без нее.

Елена предпочла второе, чувствуя, как высыхают бисеринки пота на теле. Женщина никак не могла восстановить дыхание. Нарушая идиллию момента, где-то в соседнем доме захрюкала свинья, и Елена согнулась в приступе хохота, бормоча в перерывах между вдохами: «сплошное свинство». Раньян с полуулыбкой наблюдал за этим, откинувшись на подушку и заложив руку за голову.

Отсмеявшись, Елена перевернулась на живот, оперлась на локти, разглядывая мужчину почти в упор.

— Шрамы, шрамы… — она водила пальцами по белесым черточкам и полосам, которые, словно магические литиры, скрывали в себе летопись жизни бретера. Длинные и короткие, широкие и узкие, будто нанесенные бритвой. Тщательно, мастерски зашитые, а вместе с ними некрасивые, широкие полосы зарубцевавшейся ткани. Елена видела много суровых мужчин, на которых жизнь расписывалась клинками врагов (да того же Бьярна) и, следовало признать, Раньян был не самым живописным. Для его возраста и профессии рубцов удивительно мало. Но за каждым скрывалась некая история с прологом, развитием и драматической развязкой. А также чьей-то смертью.

Уже с чисто медицинским интересом Елена обследовала последний набор шрамов, которые были зашиты ее рукой. После резни в городке кирпичников и дальше, в Пайте. Большая часть зажила нормально, в том числе две раны, которые в иных обстоятельствах были бы смертельными — топориком по спине, там, где почка, и укол в живот. А вот с рукой назревали очевидные проблемы. Сама рана была чистой и хорошо обработанной, но мечник вновь и вновь бередил ее в новых схватках, не давая краям нормально срастись. Основываясь на прежнем опыте, лекарка сказала бы, что дело идет к образованию незаживающей язвы. Очень скверная штука, мучительная сама по себе, открывающая врата всяческих инфекций и окончательно перечеркивающая мужчину как воина.

— В лубок, не трогать, не двигать, — приговорила женщина, строго и непреклонно. — Иначе останешься без руки.

— Да, — согласился бретер. — Как скажешь.

— Как я говорю, а не как обычно! — настояла лекарка.

— Хорошо. Честное слово, я все сделаю, как скажешь.

Стало чуть зябковато. Елена перевернулась на спину и прикрылась тонкой простыней — настоящим произведением искусства. Мягкая, чистая, не просто высушенная в прачечной на раме с игольными крючками, а выглаженная с помощью пресса, нагретых чугунных пластин и досок из ольхи. Разрубленные монеты на шнурке сбились высоко, едва ли под ухо. Раньян поправил Елене кулон, пригладил ее волосы, пропуская рыжеватые пряди между пальцами.