Капли датского короля
Автор: Андрей ДорофеевОчередной черновик поспел)
КАПЛИ ДАТСКОГО КОРОЛЯ
Зимой темнеет рано.
Второклассники тогда учились во вторую смену – приходишь в школу к 13.30, после четырех-пяти уроков за окном уже непроглядная темень. Волочишь сыроватыми валенками через присыпанный коричневым песком снег, возвращаясь домой по широкому тротуару и смотришь на желтые огни фонарей, тоскливыми лунами светящие через паутину черных веток огромных лип, уснувших до непостижимо далекой весны.
Потом приходит с работы мама. В доме становится теплее и светлее. Мама – это всегда радость и маленький ежедневный праздник.
Но не сегодня.
Она вошла, всхлипывая. Я бросился к ней. Что случилось, мамочка?
- Представляешь… Я шла домой… Возле площади на конечной подошла ко мне бабушка и спрашивает: «А вы не знаете, где здесь можно пакетики продать?» Я ей рассеянно как-то махнула, показала где торговые ряды и пошла дальше. А потом думаю: бабушка, старенькая, денежек не хватает. Пошла, нашла где-то пакеты полиэтиленовые, постирала их, помыла, высушила и пошла продавать – больше ж и нет у нее ничего. Я бегом назад, думаю – куплю все сразу и будет бабушке денежка. А бабушки и нет нигде. Наверное, помыкалась, поспрашивала, да и ушла…
Утешаю маму. Кажется, этому я научился с детского сада. Мама утешает меня, когда мне плохо. На взрослых паритетных началах я плачу взаимностью ей в подобных ситуациях.
- Мам, не плачь, не переживай… Ну не нашла ее, ну что ж. Значит, нашлись другие добрые люди. Купили у нее пакетики. Пошла домой бабушка…
Ночью почему-то не могу уснуть.
Вспоминаю бабку-уборщицу из нашей школы.
Она была невысокая, седая, нос грибом. Носила синий халат и виртуозно обращалась со шваброй. Во время уроков шаталась по школьным этажам с ведром и мыла полы, затоптанные нами в прошлую перемену. Перед началом уроков встречала нас в гардеробе и развешивала нашу одежду на крючки чугунных вешалок. После окончания учебы стояла там же и следила, чтобы каждый забрал свою куртку и не было беспорядка и лишней возни.
Мы, первоклассники, на переменах любили ее дразнить, а она, кажется, этого не понимала, и думала, что играет с нами. Когда мы начинали буянить (специально – чтобы привлечь ее внимание!), она прищуривала левый глаз и оглушительно свистела через серебряный зуб, а потом с притворно-свирепым видом вдруг метала швабру перед собой как бы в гущу молодых школяров, а на самом деле – только так, чтобы никого не задеть и только дать повод ребятне с радостным визгом рассыпаться в стороны с криками «Не попала! Не попала!» Мы от души хохотали над этой чудаковатой бабкой, а она наверное и не понимала, думая, что веселится вместе с нами.
Когда наступил май мы начали готовиться ко Дню победы. В учебниках читали рассказы, заучивали стихи, репетировали сценки к празднованию в актовом зале. Не смогли обойти вниманием и бабку-уборщицу:
- А ты тоже на войне была?
Бабка щурилась, сжимая швабру и гордо отвечала:
- Была!
Мы хохотали, крича друг другу:
- Прикинь – идут фашисты, а она со шваброй на них выходит! Как свистнет, как погонит немцев!
Она хохотала вместе с нами, ничуть не обижаясь. А потом опять грозно взмахивала шваброй и разгоняла нас, весело гогочущих, по коридору.
9 мая я пришел на школьную линейку и увидел ее где-то вдали, за шеренгой учителей, завуча и директора. В стареньком пиджаке с желтыми и серебристыми медалями на груди.
С началом нового учебного года мы ее уже не увидели, и не вспомнили. Да кто и вспомнит, когда лето у будущего второклассника – это целая жизнь, а жизнь прожить – не поле перейти, тут уж все меняется. Всего и не упомнишь, былое прочь, ясное дело.
И так из года в год мы росли. Каждый новый год превращал нас в новых людей, и мы почти ничего не помнили о себе прошлых. Да и не хотели помнить – ведь мы становились взрослее и лучше, кому интересно вспоминать себя сопляком полугодовой давности?
Десять лет прошло и я уже стал совсем взрослым. И пошел я в люди, поступив в бауманку.
Учеба оглушила с первых дней. Я думал про себя, что самый умный, пока не оказался в этих стенах. Оказалось, что настоящее испытание для моего относительно недалекого мозга случилось только сейчас. И было нелегко. Чего там греха таить – такой жести я прежде не знал. Но вместе с тем, открылось и новое – радости студенческой жизни действительно существовали, и мы со всем пылом молодых свободных организмов радостно ринулись их познавать.
Священный эликсир любого студента-младшекурсника (на бауманском жаргоне «козерога») это, конечно, же, пиво. Вкусил его и я.
Если подниматься от ворот ВУЗа по 2-й Бауманской в сторону метро, то непременно пройдешь через Лефортовскую площадь – небольшой перекресток трех довольно широких дорог с зеленым палисадничком за низким, по колено, кованным заборчиком. В ту пору там стоял небольшой ларек, где известный всем студентам вечно пьяный дядя Саша торговал разливным пивом. Это место называлось «на горке», в противовес расположенному в нижней части улицы пивняку «за моргом» (потому что действительно там был морг). Мы сбегались на горку в любое время дня и ночи с любой доступной посудой (у меня на этот случай в общаге была припасена маленькая пластмассовая канистра), куда дядя Саша резво наливал жидковатый и отдающий димедролом хмельной напиток. Иногда вдруг дядя Саша захлопывал окошко, выкрикнув перед этим: «Все, у меня час перерыв на обед!» И дождавшись, когда разгоряченные студиозусы возопят привычные ему мольбы, чуть приоткрывал окошко и вкрадчиво добавлял: «В обед наливаю по двойной цене…», после чего жизнь вновь возвращалась в правильный и такой привычный ритм.
Через год дяди Саши не стало, на месте палатки открылась другая палатка, но уже не с разливным, а с бутылочным пивом и всякими там закусками в пакетиках. Студенты, конечно, не покинули привычное место тусовки и по-прежнему толпились у ларька. Но теперь рядом постоянно ходила какая-то бабка, терпеливо дожидавшаяся, когда освободится очередная бутылка и тут же забиравшая ее в один из кучи целлофановых пакетов. Уже с утра она гремела тарой на своем посту, и поздним вечером уходя мы видели ее там же. Мы быстро к ней привыкли и никто не обращал внимания на ее привычку что-то постоянно бормотать баском себе под нос. Она не беспокоила нас, мы не трогали ее – это был разумный симбиоз.
Но все же студенты тоже люди, а люди бывают разные и потому иные на нее реагировали по-всякому. Так, запомнилось, когда мы с однокашниками прогуливая лекцию зарулили на привычную горку, где бабка как всегда привычно бормотала под нос свое привычное «бу-бу-бу», один из наших лихо прокомментировал: «Круто!» на что бабка неожиданно отреагировала дежурным баском: «Конечно, круто! Бу-бу-бу…» Народ расхохотался, бабка улыбнулась и как обычно встала в сторонке, дожидаясь пустую тару.
В дугой раз пара каких-то юных типов в пиджаках с ватными плечами, явно первый раз здесь оказавшихся, пила свое «Ярпиво» и один из них на моих глазах, когда бабка терпеливо простояла пятнадцать минут рядом, ожидая освобождающуюся бутылку, посмотрел на нее чистым незамутненным глазом, слегка улыбнулся и торжественно разбил бутылку о кованный заборчик. Бабка не сказала ни слова и просто отошла в сторонку. Опуская подробности, скажу, что больше эти парни здесь не появлялись.
Один из наших завзятых колдырей (а вы знаете – в каждой институтской группе всегда найдется такой товарищ) мне рассказал, что бабка даже одалживала ему деньги, когда тому было не на что пить – что тут скажешь, душевные люди умеют выстраивать коммуникацию в самых неожиданных местах и ситуациях. Она была тогда полноправным членом команды, нашим талисманом и пусть мы особо с ней не общались – наше единство не требовало вербального подтверждения и это было прекрасно!
Самая жесткая сессия у меня случилась на втором семестре. Это когда наступает июнь, мир цветет и природа торжествует, а ты вдруг понимаешь, что тебе кранты. Мечешься по бесконечным коридорам родной альма-матер аки Рейнджер по тоннелям ада в игре Квейк и пытаешься успеть сдать нужное количество зачетов, чтобы получить вожделенный допуск к экзаменационной сессии, а мир не всегда отвечает тебе взаимностью и далеко не каждый день из оставшихся немногих приближает тебя к горизонту событий, за которым можно продолжить эту маленькую войну за академическое выживание в ставших уже тебе родными стенах, которые ты уже не готов променять ни на что и хочешь законно остаться здесь на ближайшие пять лет. Время боли, раскаяния, страха, но и время новых вызовов, готовности к борьбе и кровью собственной искупления ранее нажитых грехов.
Статистический пучок траекторий в Главном здании бауманки у среднестатистического студента наиболее густо пересекается в области центральной лестницы на втором этаже – так как все дороги так или иначе проходят через этот участок. И потому каждый знает наизусть расположение портретов великих ученых, развешанных в холле (и имя каждого из этих великих людей!) Более того – каждый помнит где кому на портрет кто-то налепил жвачку или шарик из мокрой слюнявой бумажки, где кому черным маркером пририсовали усы или исправили имя на какое-нибудь смешное слово.
И каждый помнит маленькую худенькую бабушку с ведром и шваброй, периодически оттирающей художества козерогов с какого-нибудь портрета. Я тоже ее помню. Пробегая как-то раз мимо с зачетной книжкой в трясущейся руке, увидел – стоит, оттирает очередное художество и вдруг, увидев меня, такого же молодого козера, поворачивается и беспомощно разводит руками. Смотрит на меня, как на родного брата, и говорит:
- Ну вы представляете! Это как же так! Ученые! Светлейшие головы! А они вот так с их портретами…
И я понимаю, что и сам мог бы оказаться в рядах тех, кто «вот так с их портретами» - да благо, не сложилось. И что я сам из этих, молодых да безмозглых козерогов. И что бабушка эта месяц за месяцем, из года в год делает эту работу: чистит, моет, оттирает – да ладно бы полы, за что ей деньги платят, но и портреты, которыми поручают заниматься наиболее проштрафившимся и пойманным за руку на месте вандализма студентам. И сейчас, глядя на такого же молодого и потенциально виноватого в подобных грехах паренька, искренне делится своей горестью, болью за неуважение к этим совершенно незнакомым ей людям, «Ученым! Светлейшим головам!»
Я и не знал тогда, что этот мимолетный эпизод, выхваченный на бегу в стрессе моей гонки за выживание, это бескорыстное и искреннее почитание чужих портретов вдруг станет для меня одним из наиболее ярких воспоминаний той самой жесткой сессии молодого козерога-первокурсника.
К концу июня я понял, что сделал практически невозможное.
Помните историю Экзюпери про летчика, который однажды зимой пропал в снежных горах, через неделю безрезультатные поиски прекратились, а потом он, уже всеми похороенный, вдруг появился в дверях живее всех живых, ввалился в бар и воскликнул: «Я такое сделал, что ни одной скотине не под силу!» и тут же рухнул без сил? Так вот, мое состояние было немного круче. Сессию вырулил. Закрывал последние вопросы. И по коридорам родного ВУЗа уже не бегал с выпученными глазами, но с неспешным достоинством ходил как всеми уважаемый деловой человек.
Вечером пятницы, когда коридоры уже почти опустели, я так же неторопливо прошел мимо портретов ученых и зашел в лифт, который повезет меня на десятый этаж, где преподаватель с какой-то (не помню уже какой, простите) кафедры, мне пропишет в зачетку последний сданный днем «зачет».
Было мне хорошо и легко на душе.
В лифте нас оказалось двое – я и бабушка-уборщица. Едва кабинка тронулась наверх как я кашлянул. Она внимательно посмотрела на меня и спросила:
- Молодой человек, что с вами, вы заболели?
Вопрос оказался совершенно неожиданным, но я сделал усилие и вернулся к реальности из райских высот горделивого триумфа закрывающего сессию студента, где сейчас витали мои мысли.
- Ээээ, да нет, все нормально. Сопли, кашель… У меня часто бывает, я подстыл. Регулярно подстываю, привык…
Бабушка коснулась моей кисти своей рукой. Очень легко, почти невесомо, словно маленькая птица. Я почувствовал кроткое прикосновение ее сухих теплых пальцев и вдруг заметил, какое изящное и тонкое у нее запястье. Это была рука аристократки, знавшая балетный стан и изящное перо каллиграфиста, созданная для прекрасного веера и способная бережно переворачивать почти прозрачные страницы драгоценных древних фолиантов, место которым, пожалуй, только в музеях или роскошнейших частных коллекциях. Я увидел ее серо-голубые, почти прозрачные глаза и окончательно вернулся с небес на землю.
Она как будто не почувствовала мою реакцию. Сейчас ее волновало только одно.
- Молодой человек, от вашей простуды очень помогают капли датского короля. Это эликсир, лакрица, анисовое масло и…
Она что-то рассказывала про лекарство, я не запомнил. Только название показалось знакомым и каким-то даже сказочным. Откуда это сказочное ощущение сейчас здесь, в лифте технического ВУЗа, где я относительно поздним вечером еду на какую-то кафедру с бабушкой-уборщицей?
- …Молодой человек, вот вы киваете, но вы же не запомните! А вам очень поможет! Пожалуйста, запишите! Потом посмотрите и вспомните.
Мне стало неловко от такого горячего сочувствия совершенно незнакомого человека, но не хотелось обидеть настороженностью.
- Бабушка, спасибо, не переживайте. Я запомню, честно!
И повторил вслух – не для себя, для нее скорее:
- Капли датского короля! Куплю обязательно! Спасибо!
Двери лифта открылись и я вышел. В новую жизнь, которую смог отстоять для себя в тот непростой период.
Никого из этих бабушек я уже не увидел. Знаю - никогда и не увижу. Но кое-что осталось.
На самом ведь деле студент чем-то похож на школяра. Ты думаешь, что стал взрослым и умным, но все так же: лето у будущего второкурсника – это целая жизнь, а жизнь прожить – не поле перейти, тут уж все меняется. Всего и не упомнишь, былое прочь
К сожалению, я обманул ту бабушку. Как неоднократно обманывал и маму, пообещав, но не сделав. Я ведь не купил капли датского короля. Ни разу и не искал.
Но с тех пор почему-то постоянно простывать отвык. И почти не болел.
И, верите, нет ли – но очень часто в голове звучат слова песни, которую я и слышал-то лишь однажды в детстве. А сегодня вот понял, что надо переслушать целиком.
Белый свет я обошел, но нигде на свете
Мне, представьте, не пришлось встретить капли эти
Если ж вам вдруг повезет – вы тогда без меры
Капли датского короля пейте, кавалеры!