О подвиге Города / Макс Далин

О подвиге Города

Автор: Макс Далин

в


Ольга Берггольц

«Гутен морген, фриц»

Так вот, была у нас в Ленинграде у моей подруги дочка Галя. Когда началась блокада, ей было около четырех лет, а старшему брату ее, Вадику, лет десять. Дети были умненькие и пытливые, всем интересовались и, как все блокадные ребята, понимали и думали свыше своих лет. Они переносили голод с мужеством и терпением, которым позавидовал бы иной взрослый. Они никогда не скулили, не плакали, не клянчили у матери еды. Они понимали — этого делать нельзя. Одетые во все теплое, в шубейках и шапках-ушанках, они безмолвно, неподвижно сидели рядышком на кровати в очень холодной большой комнате, сидели и молчали… ждали очередной кормежки.

И Галка ни разу не попросила есть раньше срока. Но, съев какую-нибудь столовую ложку соевой каши или блюдечко дрожжевого супа с крохотным кусочком хлеба, она обязательно вздыхала, улыбалась и, заглядывая в сумрачное, полное круто сдержанного отчаяния лицо матери круглыми своими, милыми глазами, говорила заговорщическим тоном:

— А когда в следующий раз фрицы к нам под Ленинград придут, мы все булки в чемоданы спрячем. Вот они у нас их не отнимут.

Она уже знала, что это «фрицы» — немцы — отняли у нее пищу, что это из-за них она и Вадик не могут играть, радоваться, бегать в соседний Екатерининский садик, а могут только вот так безмолвно сидеть, прижавшись друг к другу.

Надо сказать, что к мысли о «фрицах», о врагах, Галка возвращалась очень часто, — с каждым годом блокады все чаще. Если они с матерью проходили мимо разбомбленного дома, Гали непременно спрашивала:

— Мама, а в этом доме кого фриц убил?

Мать отвечала односложно, угрюмо:

— Мальчика.

Шли дальше.

— Мама, а вот в этом доме кого фриц убил?

— Старушку.

Но если Галка не плакала и не просила есть, понимая, что этого делать нельзя, то, когда случался воздушный налет или артиллерийский обстрел, она начинала метаться, как-то совсем не по-детски тосковать, беззвучные крупные слезы бежали у нее по щекам, и, поднимая к матери умоляющие глаза, она спрашивала:

— Мама, ну почему фриц хочет меня обязательно убить?

— Потому что он — фриц. Немец.

Галка продолжала молча плакать.

— Ну чего ты плачешь, Галочка, — утешала мать. — Мы же в первом этаже. Он сюда не попадет. Ты же у меня храбрая, не бойся.

— Я не боюсь. — ответила Галя, когда ей было уже почти семь лет. — Нет, я не боюсь. Мне обидно…

«Нельзя, чтобы плакало дите…» А дите плакало от обиды, что его зачем-то хотят убить…

Рокот самолетов в небе, свист бомбы пронизывали Галку неистовым страхом, и она не любила смотреть на небо.

Маленький, низкорослый человек, гуляя по улицам в минуты затишья, она смотрела больше себе под ноги и, заслышав самолет, бежала в подворотню.

И вот настал день, когда Ленинград салютовал в честь полной ликвидации блокады. Мать вывела Галю и Вадика на улицу, и они встали рядом со своим подъездом, напротив угла Гостиного двора. А на углу Гостиного двора висел громадный плакат, изображавший фашиста в каске с рогами, гориллообразного, несшего в вытянутой руке окровавленную женщину.

Раздался первый торжественный, праздничный, победный залп. Миллионы сверкающих огней взлетели в небо, и дети подняли глаза, следя за каскадом огней, стремглав летящих и падающих, сверкая, ликуя, трубя!..

Но в ту секунду, как Галка подпила глаза, взгляд ее упал на плакат, напротив, на плакат, ярко озаренный победным огнем.

— Мама, — замерев, спросила Галя, — кто это?

— Это фриц, — ответила мать.

И Галя больше не отрывала глаз от плаката. Она смотрела на ту гнусную рогатую гориллу и тихонько повторяла:

— Так вот он какой — фриц… Так вот, значит, какой он…

Мать испугалась этого шепота. Она стала тормошить девочку.

— Галя, Галенька! Да ты посмотри на огоньки! Не смотри ты на эту дрянь!

Но Галя не смотрела на фейерверк, на ликующий салют… Она неотрывно смотрела на своего врага, который отнял у нее булки и хлеб, который непременно хотел ее убить, смотрела и шептала:

— Так вот он какой — фриц…

Наступила весна. Вадик и Галя целыми днями могли играть теперь в садике возле их дома — ведь обстрелов и бомбежек больше не было! — в сквере около Александринского театра. И вот однажды в полдень Галя пришла с прогулки необычно притихшая, задумавшаяся как-то слишком глубоко и важно для ребенка. Она повздыхала, походила от окошка к окошку, потом подошла к матери и сказала:

— Мама, знаешь, а я сегодня живого фрица видела…

Тут надо сказать, что очень мало кто из нас, ленинградцев, видел живых немцев во время блокады. Мы имели дело с врагами-невидимками, и это было, наверное, мучительнее, чем иметь дело с врагом, лицо которого видишь.

— Где же? — спросила мать.

— А мы в скверике играли, и вдруг мальчишки прибежали и кричат: «Ребята, ребята, пойдемте живых фрицев дразнить, они Александринку ремонтируют». Ну мы и побежали. И мальчики стали кругом них прыгать и дразнить; я вот тут и увидела живых фрицев.

— Ну и какие они?

Галя замялась, потупилась и сказала тихо:

— Знаешь, мама, они худые, зеленые такие, как наши дистрофики.

— Ну и как же ты их дразнила?

Галя потупила еще больше беленькую, круглую свою головку, смущенная, чуть виноватая улыбка озарила ее лицо. Но она прошептала внятно и твердо:

— Я не дразнила. Я подошла к одному и сказала ему: «Гутен морген, фриц!» И знаешь?! Он меня по голове погладил!..

И она прямо и твердо взглянула на мать и снова смущенно улыбнулась, чего-то стыдясь, чему-то удивляясь и радуясь, чего она еще не могла понять умом.



Алексей Пантелеев


КАКАО С ПРЯНИКАМИ

Пригород Ленинграда. Зима.

Хоть и сильно морозит, а все-таки день по-праздничному веселый, солнечный, хрустально-прозрачный.

В такой день - раздолье ребятам. С утра натачивали они сегодня свои "снегурочки" и "нурмисы", готовили салазки и лыжи... Но, пользуясь этой прозрачной погодой и весенней голубизной неба, налетели на город вражеские бомбардировщики, и ребят - против их воли, конечно, - загнали в холодные, полутемные убежища, в доморощенные окопчики и щели-укрытия.

Полтора часа, пока шел над городом воздушный бой, томились они в этой полуразрушенной щели, промерзли, проголодались, отсидели (и отстояли) ноги.

Самые непоседливые из них, те, что стояли поближе к выходу, поминутно выглядывали наружу, их загоняли обратно, но через минуту они опять высовывали оттуда свои сморщенные от мороза и от любопытства носы, поэтому в укрытии постоянно знали о том, что происходит в воздухе.

Наконец последний вражеский "мессер", нагоняемый тройкой наших истребителей, пошел наутек. В укрытии об этом тотчас стало известно, и, хотя отбой еще не был дан, ребята не выдержали и веселой гурьбой высыпали из своей темницы наружу.

Делая отчаянные виражи, припадая на одно крыло и прерывисто гудя подбитым мотором, "мессершмитт" уходит в сторону финской границы. Он уже далеко, до него не достать и зениткам, но что за дело до этого ребятам?

Снежки, улюлюканье, свист, льдинки, шапки, бранные слова - все это летит вдогонку вражеской машине.

- Дю-у-у! - кричат ребята, выделывая на снегу самые невероятные движения, вызывающие в памяти иллюстрации к Куперу и воинственные танцы диких.

- Дю-у-у-у! - заливаются они.

- Дю-дю!

- О-го-го!..

А какой-то совсем маленький красноносый и красноухий пацаненок, прыгая вместе с другими по снегу, звонким, срывающимся голосом кричит:

- Смотрите! Смотрите! Паразит Гитлер полетел пить какао с пряниками!..

Это глупо, конечно, бессмысленно, ни к селу ни к городу. Но есть в этом что-то такое, что заставляет меня оглянуться и внимательно посмотреть на мальчика: что-то гораздо более серьезное и значительное, чем простой мальчишеский задор и беспричинная школьническая удаль. Это "что-то" всамделишное, искреннее, гордое, воинское, спартанское презрение - и к Гитлеру, и к его бомбам и самолетам, и - что самое важное - к тем очень тяжелым, очень ощутительным лишениям, которые принес ему, восьмилетнему советскому гражданину, этот самый "паразит Гитлер".

1941, ноябрь


СТАРУХА

Конец ноября. Холодно. Смеркается. Метет поземка.

Иду по улице - искалеченной, развороченной снарядами, засыпанной битым стеклом, кирпичами, штукатуркой.

По узенькой скользкой и ухабистой тропиночке тащит за собой маленькие детские санки невысокая, крепкая еще старушонка в мужских башмаках и в толстых грубошерстных чулках. Оставила санки, подходит к воротам госпиталя, за которыми маячит облаченная в тулуп сторожиха.

- Эй, кума, разреши мне по маленькой нужде сходить.

- Нет, бабка. Нет у нас тут уборной.

- Ох, что же мне делать! Прямо терпения нету.

- А ты вон в напротив дом забеги.

Старуха оглядывается, бросает нерешительный взгляд на свои салазки.

- Ничего, не убежит, - говорит сторожиха.

- Не убежит, не бойсь, - с суровой усмешкой поддерживает ее, останавливаясь, другая женщина.

Я оглянулся, посмотрел на санки.

На санках - запеленатое в старое байковое светло-коричневое с белыми каемками одеяло, добротно перевязанное веревками, вытянутое, похожее на мумию - лежит человеческое тело.

И в самом деле - куда ему бежать?

А старуха еще жива, ей не терпится - подхватив юбки, она перебегает мостовую и скрывается под воротами большого петербургского дома.

Идут по улице люди торопливо, молча, не оглядываясь, минуют они, обойдя стороной, завернутого в одеяло человека, который терпеливо ждет, пока эта маленькая, потемневшая от холода и от голода, но все-таки еще живая, еще двигающаяся, еще не разучившаяся страдать и радоваться старуха сделает свое маленькое дело.

А ветер свистит в оборванных трамвайных проводах. Белая крупа бежит по обледенелой мостовой. Холодно. Темно. И ни одного огонька на всем божьем свете.

1941, декабрь


УХО

Госпиталь. Отделение стоматологической хирургии.

Немолодой уже, бородатый великан, председатель колхоза в пригородном районе, оккупированном немцами. Партизанил, с важным оперативным заданием пробирался в Ленинград. Где-то под Средней Рогаткой попал под минометный огонь. Тяжело ранен: сломана нога, оторвано правое ухо, содран скальп, смяты обе челюсти.

Сейчас его уже починили: зубы в шинах, кожа на голове залатана, нога в гипсе.

Спрашиваю у него:

- Как это все было? Больно? Сознание потеряли?

- Нет. Я ни разу за все время сознания не терял. Еще километров пять или шесть по шпалам шагал до заставы. Ухо на вот таком шматочке висело, я его оторвал, бросил.

1942, февраль

+69
655

49 комментариев, по

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии. Войдите, пожалуйста.

Макс Далин автор
#

Хороший фильм. 

 раскрыть ветвь  0
Вадим К
#
 раскрыть ветвь  1
Макс Далин автор
#

Ух ты! Спасибо огромное! Чрезвычайно интересный материал. Как же меня это всегда мучило!

 раскрыть ветвь  0
Anna
#

Планы нацистов на Ленинград

Читать

 раскрыть ветвь  14
Макс Далин автор
#

Спасибо. Очень в тему и к месту. 

 раскрыть ветвь  13
Аминат Кешокова
#

Мне с детства страшно читать про Великую Отечественную. Всякие американские ужастики даже волнения не вызовут, а про живых людей, переживших и не сумевших пережить эту войну - сердце начинает по-настоящему сжиматься, а про детей - особенно больно. Пусть наши дети никогда не узнают, что это такое и только из учебников будут помнить. Спасибо. 

 раскрыть ветвь  1
Макс Далин автор
#

Да. Пусть войны останутся в прошлом, в мемуарах, в книгах, в хронике. И пусть никогда не забудутся - чтобы не повториться.

 раскрыть ветвь  0
Натали_Я
#

Спасибо. Вот это надо школьникам на уроке литературы читать. Чтобы помнили.

 раскрыть ветвь  1
Макс Далин автор
#

Хорошо бы. Но, похоже, ни Берггольц, ни Пантелеева не переиздают. Вся надежда на Сеть.

 раскрыть ветвь  0
Вадим К
#

 Спасибо.

 Такие  свидетельства очевидцев и современников бесценны , их не заменят никакие парады.

Вот называют Питер культурной столицей и это правильно. Но есть что-то в этом городе особое, несгибаемое и живое.  И. пожалуй, я знаю что.  Достоинство народа.  Если оно где и осталось еще в России, то в Питере в первую очередь.

 раскрыть ветвь  2
Макс Далин автор
#

Бесценны, бесценны. И святые питерские старики бесценны - с их силой и памятью. Уходят, к сожалению - особая человеческая порода, особый пример. Те самые, кто "не ругался даже в трамвае" - у которых каждый шаг был подвигом.

Два старика меня особенно поразили. Худенькая светленькая старушка - когда-то юный лейтенант-сапёр со своим взводом демонтировавший фугас, упавший на Эрмитаж. Хромой старик с маленькой белой собачкой: такая же беленькая собачка прожила с ним всю блокаду. Он ходил с ней по детским домам, госпиталям, садикам... собачка умела запрыгивать на стул, на ножках стоять - и ещё какие-то собачьи пустячки делать умела; хозяин показывал её раненым и больным детям. Обессилевшие от голода малыши в городе, где не осталось даже ворон, увидев собачку пытались улыбаться, тянули руки погладить... просыпались к жизни. Собачка пережила блокаду: воспитательницы и врачи подкармливали её крошками из своего пайка - ради тех улыбок...

Несгибаемое и живое.

 раскрыть ветвь  1
 раскрыть ветвь  1
 раскрыть ветвь  0
 раскрыть ветвь  0
RhiSh
#

Да... вот это сильно. До слёз. Так надо писать... наверное... но суть-то именно в том, что это - настоящее. Без виньеток, без изысков... И как же это всё страшно.

 раскрыть ветвь  2
Макс Далин автор
#

"Дневные звёзды" Берггольц, ИМХО - шедевр, жаль, что малоизвестный. А Пантелеев именно этим и силён - той самой простотой и силой, до дна души. У него есть замечательный цикл рассказов о детях Ленинграда - как раз в такой манере. 

Если пост кого-нибудь подтолкнёт их почитать - я буду считать, что день прожит не зря. 

 раскрыть ветвь  1
 раскрыть ветвь  6
Макс Далин автор
#

Им. Выстоявшим.

Вот, нашёл тот самый эпизод, о котором вам рассказывал. А вы читали Булушева? Я знаю, что его практически не издают, но вдруг? Того, который "Слово о первом эшелоне"?

 раскрыть ветвь  5
 раскрыть ветвь  0
 раскрыть ветвь  0
 раскрыть ветвь  0
 раскрыть ветвь  1
 раскрыть ветвь  0
Лидия Дударева
#

Питерцы всегда отмечают этот день. Горят факелы на Ростральных колоннах. Блокадников с каждым днем становится все меньше. Но я уверена, никогда это не бует забыто.

 раскрыть ветвь  1
Макс Далин автор
#

Не должно быть. День второго рождения Города.

 раскрыть ветвь  0
Леха
#

Я когда то все названия из песни на карту наложил.

Очень... наглядно.

 раскрыть ветвь  3
Макс Далин автор
#

Здорово поёт. А ты не сохранил карту? Я просто представил... было бы здорово выложить.

 раскрыть ветвь  2
Написать комментарий
87K 517 270
Наверх Вниз