Фрагменты из неопубликованного

После некоторых раздумий я решила, что всё-таки стоит включиться во флэшмоб, предложенный Хеленой Визард. Суть его понятна из названия. А раздумывала я потому, что не опубликовано у меня только то, что еще не дописано или не отредактировано, то есть неоконченное. А художники вроде как считают плохой приметой показывать неоконченное. Мы, писатели, ведь тоже художники, в каком-то смысле.

Но потом я подумала, что, возможно, всё будет наоборот и такая публикация подстегнет меня работать над неоконченным активнее. Особенно если я получу полочительный фидбек.

А подстегуть меня точно требуется. Вот уже почти год я работаю над одним произведением, но не написала и половины из запланированных четырех частей. Я, конечно, могу отыскать для себя смягчающие обстоятельства. Например, то, что это роман в непривычном для меня детективном жанре, в непривычной стилистике старых или, лучше сказать, классических произведений: с рассказом от третьего лица и наличием рассказчика, который активно общается с читателем. К тому же сеттинг: предвоенная и послевоенная Япония, то есть Япония в период Сёва (с 1926 по 1989). У меня временной промежуток поменьше - 20 лет, но всё равно приходится выискивать много разного исторического материала. 

Изначально я хотела опубликовать два отрывка: один из первой, а другой из второй части. Но отрывки получились слишком длинными. Да и ко второму надо делать подробные пояснения. Хотя, признаться, второй отрывок мне очень хочется выложить, чтобы узнать реакцию. Он весьма напряженный и, по моей задумке, должен вызывать смешанные эмоции, а также заставить подозревать кого-то из присутствующих персонажей в преступлении. 

Ну да ладно. Посмотрим, как пойдет с первым отрывком. Эта часть не содержит сюжетных поворотов, она, скорее, атмосферная и эстетская. 

Контекст таков: отставной инспектор уголовной полиции Утида наносит визит бывшей гейше Фудзие, которая давно оставила свое ремесло и стала почтенной замужней дамой по имени Мияги Масако; он намеривается выведать у нее какую-либо новую информацию о нераскрытом преступлении 20-тилетней давности - тогда был убит покровитель гейши, видный комерсант Маэда. Да, конечно, тут неплохо было бы пояснить, почему инспектор вдруг вспомнил о старом преступлении. Но он о нем и не забывал, так как это было его первое дело и к тому же неудачное. Ну а все остальное никак не влияет на восприятие отрывка.

 В этот момент к инспектору обратилась госпожа Мияги:

 – Не такого разговора Вы ожидали, господин Утида. И наверное, задаетесь сейчас вопросом, зачем же я Вас всё-таки приняла. Я объясню, но будет лучше, если я начну издалека. Я так понимаю, Вы не торопитесь?

 Утида молча кивнул. Они свернули на тенистую тропку и замедлили шаг.

«Это случилось в тот же год, когда закончилось расследование. Осенью. Тогда мне нечасто поступали предложения. Но в тот вечер у меня наконец-то был большой выход».

 Инспектор прекрасно понимал, о чем она говорила. Хотя Фудзии так и не было предъявлено обвинение, слухи о том, что она числилась главной подозреваемой, сделали свое дело. Почитателей её красоты значительно поубавилось. А желающих заместить внезапно почившего покровителя и вовсе не нашлось. Гейша перебивалась мелкой работой и всё сильнее увязала в долгах. А учитывая, какая недружелюбная атмосфера царила вокруг, положению Фудзии было не позавидовать.

 «В ресторане «Икэдори» собиралась большая компания. По неизвестной мне накладке, развлечениями для гостей озаботились в последнюю минуту. И выбирать им было уже не из чего, пришлось соглашаться на «остатки», так сказать: пригласили сестриц, не пользовавшихся популярностью, вышедших в тираж комиков и сказителей ракуго[i], ну и меня. 

Гости к моему выступлению отнеслись довольно прохладно, и я, как ни старалась, не смогла увлечь их своей игрой. Но я всё равно была рада – «Икэдори» всегда считался роскошным местом, а в таких я давно не бывала».

Утида хорошо знал «Икэдори»: его большой зал для одзасики[ii] выходил окнами на пруд. По осени клёны, окружавшие водную гладь, начинали ронять алые листья прямо на татами. Инспектор представил, как Фудзия в атласном кимоно зеленовато-горчичного цвета «байкотя»[iii] склоняется над кото, белоснежные руки порхают над струнами, и под меланхоличные звуки старинной пьесы медленно кружат резные момидзи[iv], и ложатся пятипалыми звёздами на складки раскинувшегося по полу подола.

А публике и дела нет до всей этой хрупкой красоты: балагурит, выпивает, дымит сигаретами. Никто не придает значения тому, с каким мастерством выводит гейша трудный мотив «Осени в саду»[v], как, сдерживая волнение, одаривает всех светлой улыбкой. Фудзию провожают равнодушно и бурной радостью встречают следующее за ней выступление танцовщиц.

«Я понимала, что к столу меня не пригласят, но домой возвращаться не хотелось: в лучшем случае там будет темно и пусто, в худшем – меня ждет матушка, чтобы в очередной раз отчитать за плохие заработки. Я медленно брела в хакобэя[vi], раздумывая не остаться ли там на некоторое время. Там, по крайней мере, царило веселье, а я могла сделать вид, что ожидаю нового вызова к гостям. В коридоре меня окликнули: «Извините!» Я подумала, что подвыпивший гость заплутал в хитросплетении переходов и не может отыскать нужный ему зал, и ответила».

Утиде был ясен смысл этой пространной оговорки: неформальное общение гейш с гостями строго регламентировалось, и Фудзия, будучи приглашенной на вечеринку, не имела права заводить личные знакомства в тёмных коридорах ресторана. Тем не менее она заговорила с незнакомцем. Это был невысокий молодой мужчина, полноватый, в массивных очках, примечательный проглядывающей над высоким лбом ранней лысиной. Он не был приглашен на вечеринку да и, вообще, появился в Симбаси впервые. В прежние времена Фудзия на такого бы и не посмотрела. Он выглядел как чиновник средней руки: в добротном шерстяном костюме, но явно купленном в магазине готового платья.

 – Извините, – вполне учтиво и внятно повторил он. – Вы не знаете?..

 И осёкся. На его лице отобразилась буря чувств: удивление, смущение и даже восторг.

 – Так Вы и есть, Вы и есть та самая Фудзия!

«Это был господин Мияги. Он сейчас же принялся просить прощения за свою фамильярность. Так трогательно и искренне. Теперь, вспоминая нашу первую встречу, он всё время говорит: «Искал семейные драгоценности, а нашел настоящее сокровище! Это была сама судьба». И я с ним согласна. Все мои несчастья и невзгоды как будто только и вели к этой встрече».

Госпожа Мияги, очевидно, сказала всё, что намеривалась, и выжидательно посмотрела на инспектора. Они уже сделали круг по саду и подошли к пруду с карпами, которые сейчас же запестрили у кромки воды в ожидании корма, но так и не добились внимания. Инспектор между тем сосредоточенно морщил шишковатый лоб и жевал губы, словно пробуя на вкус слова, которые подбирал для ответной реплики. Хозяйка милостиво избавила его от мучений:

 – Я хочу сказать, что все события были лишь звеньями одной цепи: и мой неудачный брак, и покровительство Маэды, и его смерть, и Ваше расследование тоже. Возможно, в прошлом я испытывала к Вам неприязнь или даже ненависть. Но теперь я понимаю, что Вы делали только то, что должны были. Вы были инструментом судьбы. Больше я не питаю к Вам злобы. Я подумала, что Вам стоит об этом знать.                                                                               

[i] Ракуго (落語, дословно «падающие слова») – японский литературный и театральный жанр, созданный в XVI-XVII веках. Под этим названием обычно известны комические миниатюры, исполняемые профессиональными рассказчиками (ракугока).

[ii] Одзасики (お座敷) – помещение в японском стиле, в котором пол выложен циновками-татами, а также вечеринка в таком помещении обычно с приглашенными гейшами и майко.

[iii] Цвет «байкотя» (梅幸茶色 – «байкотя-иро») по шестнадцатиричной схеме имеет код #b2953f.

[iv] Момидзи (もみじ/ 紅葉、黄葉) – изменившие цвет осенние листья широколиственных деревьев. В узком смысле, красные осенние листья японского и дланевидного клёнов.

[v] «Осень в саду» (園の秋 – «Соно-но аки») произведение японского музыканта 19-го века для исполнения на кото, сямисэне (三味線) – трёхструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим корпусом, общей длиной около 100 см; и сякухати (尺八) – продольная бамбуковая флейта, пришедшая в Японию из Китая в период Нара.

[vi] Хакобэя (箱部屋 – «комната для коробок») – в чайных домиках и ресторанах комната, зал для отдыха и переодевания приглашенных гейш и артистов. Название указывает на обилие в таких комнатах коробок; в них приносили с собой реквизит, музыкальные инструменты и костюмы.

Мне интересно, удачна ли моя стилизация под "старину"? Да и вообще, каково впечатление? Атмосферно?
Если будут пожелания, то опубликую и второй отрывок, в котором семья обнаруживает тело убитого Маэды.

Ну и не могу без иллюстрации. Тем более целый день над ней трудилась свместно с Вомбо.

Это госпожа Мияги в бытность свою гейшей Фудзией, как и описывалось в отрывке, играет на кото в окружении или лучше под кружение алых листьев клена.