Искусство в качестве профессии или хобби
Автор: AnevkaПоговорили о науке, давайте и об искусстве поговорим.
Начнём с того, что противопоставления физиков лирикам или математиков музыкантам я никогда не понимала - всё это прелестно сочетается. Взять того же Дика Феймана - и нобелевка по физике, и персональная художественная выставка, и виртуозное владение бразильскими барабанами.
И вообще занятия искусствами создают специфические нейронные связи, благотворно влияющие на творческий процесс во всех сферах. Например, детям, у которых проблемы с памятью, рекомендуют заниматься танцами. Потому что кто связки движений запомнил, и таблицу умножения осилит.
Но с искусством ведь та же история, что и с наукой. Работы художника взлетают в цене после его смерти (что обидно). А в процессе достичь высот признания и славы удаётся единицам: опять же, как правило за счёт сопутствующих удачно сложившихся обстоятельств. Госзаказ, удачная экранизация, или игрушку по книжке соорудили, а там опять мерч пошёл... Или то же преподавание, как у учёных. В общем, масса параллелей.
Я родилась в городе, где людей творческих профессий был каждый первый (и с тех пор настороженно отношусь к богеме любого рода, ибо). Так вот. Непосредственно искусством зарабатывали себе на жизнь от силы процентов пять. Всех остальных кормит смежное ремесло.
Хорошо это или плохо? Сложно сказать. Мне кажется, бывает по-разному.
Есть люди, которые вполне комфортно себя чувствуют в граничных условиях (например, если брать литераторов - есть авторы, которые на конкурсы ходят специально, чтоб словить вдохновение за хвост).Тот же Нил Гейман всю жизнь писал под конкретного заказчика, а когда приобрёл достаточно громкое имя, чтоб издатель предложил ему написать, что душе угодно, промаялся несколько месяцев и с удивлением обнаружил, что на свободную тему не в состоянии написать вообще ничего.
Есть люди, которые, напротив, не могут сотворить что-либо по ТЗ. Им нужна ПОЛНАЯ свобода, отсутствие жанровых, сюжетных, тематических и прочих рамок. Примеры приводить не буду, на АТ свободных творцов можно отлавливать эшелонами.
Достойные произведения можно создавать при обоих подходах. Но монетизировать проще первый. А во втором случае... увы, но творцу, чтоб прокормиться, возможно, придётся работать работу. Возможно, даже очень нелюбимую (и это будет придавать создаваемым произведениям высокий градус трагизма). Например, быть императором Рима.
Тут топикстартер почувствовал, что ради приличия и с целью легитимизации пора уже прикрутить какой-нибудь соответствующий теме разговора флешмоб. И он таки моментально отыскался у Елены Весенней.
Итак, кто у меня занимается искусствами? Да хватает. Танцоры, певцов и поэтов целый выводок, даже крупный меценат есть.
О, да. Давайте про мецената. Князь Эйзенхиэль Элизобарра.
Во-первых, он у нас официальный спонсор архитектурных достопримечательностей. Но об этом поговорим как-нибудь после.
Во-вторых он крупнейший инвестор столичного театра оперы и балета. Но об этом мы уже разговаривали.
А в-третьих он любитель живописи.
Здание Городской художественной галереи Менеса являло собой шедевр позднеолтенской архитектуры: полупрозрачные купола наполняли залы мягким светом, не оставляя ни одного затенённого уголка. Отделанные белым кварцем стены матово мерцали. Их строгие линии служили естественным обрамлением для выставлявшихся тут образчиков искусства.
Директор художественной галереи был безобразен, как помесь тролля с лепреконом (каковой он, собственно, и являлся). Длинный и тощий, с морщинистой сероватой кожей, он походил на высокое дерево, поросшее рыжеватым мхом волос. Тонкие губы, крючковатый нос и маленькие глаза дополняли портрет этого глубоко несчастного существа. Насмешница-судьба наградила его тонким чувством прекрасного, и собственная внешность ранила почтенного сэра Аморза всякий раз, когда ему случалось увидеть себя в зеркале. Поэтому зеркала директор галереи не любил и полностью изгнал все блестящие и глянцевые, бликующие и отражающие поверхности из своего Храма Искусства, воспользовавшись тем обстоятельством, что храм принадлежал князю-вампиру, также не питавшему к зеркалам каких-либо тёплых чувств.
Каждая рама на стене галереи представляла собой окно в прекрасный мир, каждый раз новый, и директору никогда не надоедало бродить по бесконечным анфиладам, заглядывая в фантазии художников. Он влюблялся в портреты прекрасных дам, разделял азарт боя с ликующими воинами и пылал священным негодованием у костра, который вот-вот разгорится у ног святой Мелисенты.
Но сегодня, увы, любимые шедевры не приносили утешения их преданному ценителю. Дамы смотрели холодно, отважный боец как будто растеря свой пыл, а во взгляде девицы, привязанной к столбу на вершине поленницы, сегодня столько сострадания, что сэр Аморз чувствует себя Великим Инквизитором, уже готовым сунуть голову в петлю в зале Трансцендентных Откровений.
Надо признать, причины наложить на себя руки есть не только у инквизитора. До Солнцеворота осталось чуть больше сороковника, а после торжеств в честь Зимней Луны начнётся годовое перераспределение субсидирования в Менесе. Будут подводиться итоги традиционных конкурсов, в том числе состязания портретистов. Традиция сложилась сама собой: испокон веков художники, искавшие покровительства и материальной поддержки у князя Элизобарры, старались так или иначе изобразить ценителя изящных искусств на своих полотнах, надеясь поразить потенциальный источник дохода высококлассной техникой и портретным сходством. Техника варьировалась в зависимости от модных тенденций и мастерства соискателей. Со сходством же дело обстояло совсем плохо. Во-первых, Эйзенхиэль Элизобарра никогда не позировал портретистам и сравнительно редко снисходил до настолько близкого общения с народом, чтобы обыватель, не вхожий в высшие круги, мог его в подробностях рассмотреть. Первые поколения охотников за грантами этими обстоятельствами нисколько не смущались, полагая, что высокий рост, чёрный костюм, белые волосы и рубиновые глаза – приметы вполне достаточные, чтобы владельца галереи можно было безошибочно опознать на портрете. Но не тут-то было: торжественные изображения главы клана Вампиров оказывались похожи на кого угодно, только не на самого князя. В одном из таких портретов сэр Аморз с отвращением узнал собственную кривую линию рта – видимо, в отсутствие владельца галереи художник вдохновлялся её директором.
Несколько сезонов спустя у соискателей пошла мода на белых волков. Целый зал оказался оформлен лесными пейзажами со сценами охоты или романтически прорисованными на фоне луны воющими профилями.
С каждым годом становилось всё очевиднее, что конкурсные картины вбирают в себя все художественные штампы и пошлости, и уровень работ в посвящённом учредителю зале в среднем упало значительно ниже представленных в остальной галерее. Наиболее выдающиеся художники, когда-либо соревновавшиеся за грант, оставили попытки запечатлеть неуловимую внешность вампира, а все прочие, по мнению Аморза, не должны были удостаиваться чести выставляться в этих прекрасных стенах. Впрочем, сам князь снисходительно относился к попыткам обольщения со стороны деятелей искусства, а потому как ни больно было директору выносить этот фарс, конкурсы продолжали проводить. И, надо отдать должное вампирской зоркости, Эйзенхиэлю каждый раз удавалось найти приемлемого претендента на денежную премию. Сумма, правда, сильно варьировалась в зависимости от того, насколько портрет удовлетворил сиятельную модель. Прошлогоднему лауреату аккурат хватило закатить пирушку для друзей в фешенебельном ресторане Менеса. А вот Джеймс Гаффет, более известный, как Бородатый Джим, лет семь назад весьма развеселил князя, изобразив голубоватый туман над тропинкой к водопою. После закрытия выставки вампир пожелал забрать картину себе, и директора галереи это не удивило – в техническом плане пейзаж был выполнен безупречно, мельчайшие мазки, толщиной в волос, уже с расстояния в пару шагов создавали полную иллюзию присутствия в осеннем лесу.
На полученный за туман грант Джим открыл собственную художественную школу.
Бородатый Джим очень редко критиковал своих учеников. Уже в юности, когда его наставник с пеной у рта поносил «слишком тонкие, невыразительные» линии Тихони, Джим постиг одну вселенскую тайну: в искусстве не бывает «правильных» и «неправильных» инструментов. Бывает более или менее удачная реализация замысла, уместное или неуместное применение специфической техники.
Год спустя они с Тихоней собрали манатки и дунули на острова. Тихоня стал основателем нового направления в графике – его назвали «Паутинкой Лотара». А Джим стал основателем собственной художественной школы.
«Не критиковать» учеников отнюдь не означало молчаливых прогулок между мольбертами. Не имел Джим и вредной привычки свой рукой подправлять что-либо в чужих работах. Вовсе нет. Владелец школы «всего-навсего» щедро делился впечатлениями от того или иного творения. Например, на прошлом занятии, проходя мимо Печальной Лиззи, Джим обронил, что девушка на её рисунке сейчас за край картины вывалится. А Лиззи уже самой решать: изменить компоновку, добавить героине суицидальное выражение лица и обрыв под ногами, или пересмотреть собственное отношение к жизни. Бородатый Джим не давал готовых ответов. Вместо этого он раз за разом ставил своих учеников перед новой задачей.
Сегодня Джим повесил за окно кормушку с тремя видами зёрен, шишками и кусочками сала на верёвочке, а вдоль противоположной, глухой, стены класса установил гигантский вольер, полный самых разных птиц – приятель, служивший в королевском Зимнем саду, попросил подержать у себя пташек, пока сад готовят к новому сезону. Бородатый Джим воспринимал практически любое событие своей жизни как редкостную удачу, а потому незамедлительно согласился приютить беспокойных гостей и организовал из них наглядное пособие.
– Сегодня мы рисуем… крылья, – торжественно сообщил он аудитории.
– Только птичьи? – Печальная Лиззи поджала губы. Алая помада на фоне набелённого лица превращала рот в кровоточащую рану. – Или нетопырей тоже можно?
Лиззи победоносно покосилась на Потустороннюю Эль, всем своим видом говоря: «Я первая застолбила эту крутейшую идею!» Витавшая в собственных фантазиях Эль, по обыкновению, вызова не заметила. Иногда Джим задавался вопросом, знает ли она вообще о беспощадной войне с Печальной Лиззи. Или хотя бы о существовании Лиззи и её Великой Печали.
– Всё, что вам вздумается, – Бородатый Джим обвёл и вольер, и окно, к которому слетались зимующие птицы, одним широким жестом. – Нетопыри, бабочки, воздушные змеи, ветряные мельницы или летательные перепонки братьев Штромм. Творите и будьте свободны, как ветер!
Печальная Лиззи радостно взвизгнула и схватила из общей коробки самый длинный уголёк. Потусторонняя Эль заложила за ухо вечно выбивающуюся прядку и улыбнулась Джиму:
– Спасибо.
Учитель понятия не имел, за что она его благодарит, но не особенно переживал по этому поводу. Бородатому Джиму просто нравились работы, выходившие из-под её рук.
Эта ученица появилась у него примерно год назад.
– Имя у меня – язык сломаешь, – сказала новенькая, знакомясь с преподавателем и группой, – так что можете называть меня просто Эль.
Прозвище «Потусторонняя» прицепилось к ней недели через две, из-за рисунков. Бородатый Джим сам не мог объяснить, что в них было такого, создававшего впечатление шиворот-навыворотности. Фигуры сплошь оказывались в странных антуражах, состоявших то из острых углов, то из скопища ярких пятен. Лица у людей и долгоживущих при этом были такие, что делалось жутко. А вот клыкастые, шипастые, рогатые и чешуйчатые чудовища почему-то получались повседневными, даже уютными. Джиму виделись в них то собственные ученики, то соседи по улице.
Однажды группа рисовала пейзаж. Вопреки обыкновению, вместо уходящих в бесконечную перспективу серых параллепипедов или причудливо перекрученных домов со слепыми стёклами, Эль изобразила укрытые зелёным ковром холмы, перевитые лентой реки. На заднем плане темнел лес и возвышалась срубленная из массивных брёвен твердыня. У стен примитивного укрепления разгорался бой: крошечные человечки ползли вверх, как муравьи. Фигурки контрастно выделялись на фоне дерева в свете раздирающих тучи молний. Но на первом плане сияло солнце, голубое небо лишь кое-где разнообразили перистые облака, а центром композиции был…
– Великолепный дракон! – вырвалось у Джима при первом взгляде на картину, и ученики, столпившиеся у мольберта новенькой, удивлённо воззрились на него.
– Да, – ответила Эль и улыбнулась так, что в классе будто бы сделалось светлее. – Совсем молодой.
– Змей, а не дракон, – сказал Педантичный Эд, поправляя очки.
Джим задвинул небольшую речь на тему змеев, которые по природе своей безногие полозы, передвигающиеся по земле, а с крыльями и в воздухе всё-таки дракон, хоть некоторое сходство у рептилии с пресмыкающимся безусловно есть, но…
…но тут он бросил на холст ещё один взгляд. И закрыл рот.
– Воздушный змей, – упрямо повторил Эд. И был, безусловно, прав, потому что на рисунке Эль изобразила всего лишь кусок пергамента, натянутый на ромбовидную рамку из лёгких реек. Хвост этого «дракона», поразивший Джима изяществом изгибов, представлял собой простую бечёвку с цветными клочками не то бумаги, не то ткани.
Джим неопределённо хмыкнул и покосился на Эль. Девушка в споре не участвовала, хотя и прислушивалась к нему с явным интересом. Но! Она ведь сказала: «Молодой ещё»! Разве про вещи на благословенном наречии так говорят? Была и ещё какая-то мысль, связанная с новой ученицей, но уж совсем смутная, гнездившаяся у краешка сознания, и так и не пожелавшая оформиться в осознанную.
А на следующее утро к Джиму прилетел дракон. Не крупный, примерно с пони. В нежной и очень светлой шкурке. Джим никак не мог разобрать её цвет: в зависимости от того, как поворачивался дракон, он казался то розовым, как снег в лучах робкого рассвета, то приобретал вдруг фиолетовый, как утренний иней, отлив.
В тот день Джим так и не добрался до города (благо, в школе был выходной). Дракон резвился в снегу перед мастерской всего несколько часов, а потом взмыл куда-то в направлении солнечного диска. Но Джим рисовал его до самого заката. Рисовал бы и дальше, при свете магических ламп, но пальцы уже сводило, а глаза закрывались. Наутро Бородатый Джим разбирал десятки набросков и чуть не плакал – все они были хороши, но… совсем не передавали его впечатления от дракона. И прекрасно прорисованная в разных ракурсах голова, и гибкий хвост, и крылья – всему этому не хватало… вдруг Джим понял, чего. И стремглав бросился к ближайшему стационарному порталу. Во-первых, потому что уже опаздывал на занятие, а во-вторых, не терпелось прокричать в аудиторию:
– Сегодня мы рисуем ветер!
Он тоже рисовал. С остервенелым вдохновением, торопясь и захлёбываясь эмоциями. Когда Джим поднял, наконец, голову от холста, группа снова уже сгрудилась около новенькой. Кто-то сдавленно хихикал, кто-то недоумённо молчал.
Бородатый Джим приблизился к Эль с опаской: отчего-то он жутко боялся увидеть отражение собственной работы. Но тут же с облегчением вздохнул. На рисунке Потусторонней Эль ветер, определённо, был. Но если Джим рисовал согревающее дыхание весны, на её холсте бушевала снежная буря, спорящая с огромным костром. И чем яростнее снег пытался задавить его, тем выше взметалось пламя. Джиму уже слышался треск веток, а кожу обдало с одной стороны жаром, с другой – колючим холодом.
А Печальная Лиззи сказала скучающим голосом:
– Ну и что это за мазня? Не разобрать же ничего.
И действительно – рисунка на картине не было. Никакого. Вообще. Хаотичные мазки накладывались друг на друга в разных направлениях без всякой системы. Потусторонняя Эль Лиззи ничего не ответила, возможно, потому что стояла слишком далеко – у мольберта Джима.
Он встал рядом с ней и попытался взглянуть на свою работу отстранённо, чужими глазами. Но скоро не выдержал:
– Ну как?
Эль мимолётным движением коснулась своей щеки и улыбнулась:
– Тёплый.
И вот теперь этот счастливец, снискавший благосклонность вампира, пытался организовать директору галереи наполняемость экспозиции.
– Рисовать вампиров куда сложнее, чем может показаться, – рассказывал Бородатый Джим своим ученикам. – Многие считают вершиной мастерства портретиста достоверное изображение фейри…
– Они слишком красивые, чтоб их похоже нарисовать, – выпалил Малыш Зус и густо покраснел – он уже пытался запечатлеть на холсте возвышенный образ эльфийки, поселившейся на соседней улице, и терзался теперь осознанием собственного бессилия – портрет не передавал и малой доли прелести оригинала.
– Запечатлеть любого долгоживущего нелегко, – согласился Джим. – В их телах чересчур много магии. Но на то мы и художники, чтобы выявлять сущность, скрытую за зыбкостью форм.
Из-за мольберта Потусторонней Эль донёсся короткий смешок.
– При всей зыбкости форм у князя Элизобарры весьма характерный фамильный профиль.
– В самом деле? – Джим сложил руки за спиной и маленькими шажками двинулся по направлению к Эль.
«Кто меня за язык тянул?» – думала леди Лейнсборо, попав в перекрестье заинтересованных взглядов юных художников.
– Он… часто бывает в опере, – она взяла кусочек угля и быстро водила им по листу, в надежде, что предъявленный набросок позволит отделаться от дальнейшей беседы. Она как раз отложила уголёк в сторону, когда Джим заглянул ей через плечо.
– Очень неплохо.
Нечто, похожее на самодовольную улыбку, скользнуло по губам леди Лейнсборо, но тут же исчезло.
– Вылитый ваш придверный приятель. Волосы бы только зачернить.
Печальная Лиззи пренебрежительно фыркнула, но взгляд её выдавал беспокойство – сама Лиззи уже не раз пыталась изобразить похитившего её сердце вампира, но сколько-нибудь похоже ни разу не выходило.
Потусторонняя Эль нахмурилась и сбросила эскиз с мольберта, не заботясь о его дальнейшей судьбе.
– В самом деле.
Она взяла другой лист бумаги и набросала новый вариант: на этот раз придала лицу торжественную задумчивость и щедро плеснула аристократического величия.
– Король Варион! – воскликнул Педантичный Эд и полез в карман. – Точь-в-точь, как на монете. Проклятье, есть у кого-нибудь золотой?
У Потусторонней Эль помимо воли вырвалась короткая фраза на языке, не знакомом никому из присутствующих, но смысл её нетрудно было отгадать по интонации. Бородатый Джим улыбался, перехватив её озадаченный взгляд.
– Видите? Нарисовать князя Элизобарру – не пустяк. Я предлагаю всем вам настоящий вызов, достойный любого именитого художника. Кто в деле?
Руки подняли все до одного.
Но! Есть конкурсы, а есть индивидуальные заказы.
Бородатый Джим слонялся по пустому классу, не зная, куда себя деть. Зимние каникулы в разгаре, казалось бы, времени хоть отбавляй – работай, не покладая рук! Но его дракончик не появлялся уже третий день. Джим стал даже побаиваться – не случилось ли с ним чего? С таким светлым и нежным.
Художник сам отдавал себе отчёт в деструктивности подобных мыслей. Ну что, в самом деле, может угрожать дракону? Однако логика логикой, а карандаш сегодня натурально валился из рук.
Трель входного колокольчика отвлекла и от окна, и от мрачных мыслей, заменив их недоумением – на пороге мастерской стоял князь Элизобарра и с благосклонной полуулыбкой оглядывал комнату.
– Доброе утро, – произнёс, наконец, высокий гость.
– А? – Джим неловко дёрнулся, с грохотом обрушив стоявший рядом мольберт.
Вампир и бровью не повёл.
– Доброе, – выдавил из себя Джим, лихорадочно соображая, что могло послужить причиной утреннего визита мецената, которого художники привыкли наблюдать издалека и, преимущественно, в полумраке.
Сейчас вампир слегка щурится – должно быть, в мастерской для него слишком светло. Хозяин предупредительно принялся занавешивать окна, торопливо поскидывал драпировки со стула, на котором иногда стоял натюрморт, а иногда располагалась натурщица. Более приличного сиденья в классе не нашлось.
– Присаживайтесь, пожалуйста, э… – Джим не был уверен, как следует обращаться к князю, – Ваше Сиятельство?
– Можете звать меня по имени, – сказал вампир и с какой-то невыразимой грацией опустился на предложенный стул. Джим вдруг остро пожалел, что не может это движение зарисовать. А вот Потусторонняя Эль, наверное, справилась бы. Движения даются ей особенно хорошо. – Мы ведь с вами не первый год знакомы, – продолжал тем временем князь. – В моей галерее есть дюжина работ вашей руки.
Джим смахнул палитру и кисти с заляпанной краской табуретки и уселся напротив гостя. Князь ещё некоторое время обозревал ученические работы, развешанные по стенам, позволив собеседнику вдоволь налюбоваться породистым профилем Элизобарры.
– Я хочу, чтобы вы, Джим, нарисовали для меня ещё одну картину. Портрет.
– Э-э-э, – художник отчётливо ощутил, что краснеет. – Знаете, Ваше С… Эйзенхи… эль, я, конечно… – он никак не мог убедительно обосновать свою неспособность повторить шуточную работу, за которую три года назад получил нешуточные деньги.
– Знаю, – мягко перебил князь и повернулся, наконец, к собеседнику анфас. Полуулыбка на бледном лице сказала художнику, что заклинатель разума и в самом деле знает про него всё и даже немного больше. – На этот раз изображать придётся не меня.
Взгляд князя вновь заскользил по стенам. Джим сглотнул комок во внезапно пересохшем горле. Несмотря на доброжелательный тон, рисовать именно придётся.
– Кого же? – не стал он оттягивать неизбежное.
– Одну из ваших учениц. – Вампир встал и медленно пошёл вдоль стены. Остановился у широкого полотна в тёмных тонах. – Не знаю, каким именем она вам назвалась, но эту руку ни с кем не спутаешь, – набалдашник трости князя указал на картину.
Джим только усмехнулся в бороду. Ну конечно! Князь Элизобарра – известный любитель экзотики, собиратель редкостей со всех концов света. А встречалась ли Джиму девушка диковиннее, чем Потусторонняя Эль?
Художник привычным движением приколол на мольберт белый лист и вооружился набором пастели – для быстрого эскиза самое то.
Заказчик терпеливо ждал.
Джим и сам мог часами разглядывать тёмные, в одних оттенках серого, геометрические нагромождения, перевитые изящными лентами, украшенные россыпью огней. Эти огни особенно сильно задевали какие-то внутренние струны в душе Джима. На первый взгляд хаотичные, разные по спектру, форме и силе испускаемого света, они примиряли тяжёлые блоки внизу картины с кроваво-красным кругом в её кульминационной точке. Закатное солнце – единственный узнаваемый объект на полотне – не столько освещало пейзаж (если это действительно пейзаж), сколько разбрасывало по нему глубокие тени.
Князь Элизобарра разглядывал картину, сложив руки на трости, и слегка покачивался с пятки на носок. Джим словил себя на том, что наблюдает за движениями чёрных сапог гостя внимательнее, чем за тем, что делают его собственные руки. Должно быть, поэтому набросок вышел неудачным – миловидная женская головка если и напоминала Потустороннюю Эль, то очень отдалённо.
На шорох снятой с мольберта бумаги вампир обернулся. Джим неразборчиво пробормотал извинения и взял новый лист. Князь молча кивнул и перешёл к соседнему рисунку – замысловатой абстракции, ещё менее понятной, чем закат над геометрической свалкой, но имеющей завораживающий внутренний ритм.
***
Эйзенхиэль довольно долго фантазировал на тему чужого города в лучах закатного солнца. Несмотря на низкую детализацию, он всё же был уверен, что это именно город, хотя и не взялся бы утверждать, кто там мог бы жить. В строгости геометрических форм зданий ему виделось что-то общее с пчелиными сотами, да и немыслимые углы, под которыми сплетались ленты дорог, парившие в воздухе, подходили скорее летающим насекомым, чем прямоходящим существам. Подтверждением этой теории служили бегущие по дорогам жучки с горящими глазами. Однако Эйзенхиэль доводилось пролетать над Менесом в праздничную ночь и любоваться скоплением «тыкв», пытающихся разминуться друг с другом на подступах к пешеходному центру. С высоты полёта вампира они тоже напоминали неповоротливых светлячков, а если бы кому-то пришло в голову отобразить на бумаге действие пространственных заклинаний, наложенных на самые загруженные транспортные развязки столицы, узлы дорожных лент могли получиться куда более замысловатыми, чем на картине девушки из антитентуры.
Художник беспокойно завозился в своём углу и сменил лист на мольберте, и это можно считать первым подтверждением предположения относительно юной леди Лейнсборо, которая на поверку может оказаться не такой уж юной, и вообще не Лейнсборо. Впрочем, Джим – талантливый художник. Однажды ему удалось отразить одну из граней разбитой призмы высшего вампира. Вполне возможно, и с Маленькой Сестрой драконов ему удастся совладать.
Эйзенхиэль перешёл к следующей картине леди Лейнсборо и несколько мгновений разглядывал беспорядочное нагромождение цветовых пятен – композиция вызывала у него сильную, но трудно определимую ассоциацию.
«Да это же Менес с окрестностями!» – князь подавил смешок, едва не вырвавшийся при воспоминании о полигоне некромантов. «Я заказала энергетическую съёмку поместья, – сказала леди Лейнсборо, – и по этой карте нашла исток в виде бренных останков неизвестного эльфа». Он ещё удивился тогда, для чего девушке, не практикующей магию, понадобился такой дорогостоящий вид работ? И, судя по картине, съёмка касалась не одного поместья, а включала все столичные предместья. Да что предместья! Вон, в левом верхнем углу аккуратный кружок башни Мортимера рядом с алым пятном нового полигона гильдии Некромантов. Полигону меньше трёх лет, а значит, съёмка свежее той, что хранится в архиве Колдунов, да и…
Взгляд вампира остановился на ярком, словно пульсирующем пятне в северо-западном углу картины, на том месте, где на карте помещался бы замок Элизобарра. Золотые ниточки толщиной с волосок разбегались в разные стороны замысловатой паутинкой, но особенно плотно оплетали чёрный квадрат – развалины замка Торстеда с диамагическим подземельем. Исключительная точность изображения энергетических каналов так поразила главу клана Вампиров, что он протянул руку и с недоверием потрогал картон. Наощупь краска оказалась самой обычной. На всякий случай Эйзенхиэль составил добротный детектор скрытых заклинаний и пропустил через картину – результат нулевой. Кроме фонового излучения произведения искусства ничего не обнаружилось.
«Откуда она это срисовала? – внутренний голос явно принадлежал Родерику Элизобарре. – А, главное, для кого? Не для эльфийских ли друзей?» Эйзенхиэль подавил паранойю привычным усилием воли. Вариантов на самом деле не так уж много: ни на одну официально выполненную съёмку Благословенных островов родовые земли Элизобарры не наносились. Проникнуть в заповедные леса вампира в тайне от хозяина? Сложно, но, теоретически, если кто-то со слабой или хорошо замаскированной аурой выберет время, когда глава клана будет слишком занят и не обратит внимания на слабое возмущение магического фона… допустим, но что дальше? Заклинание энергетического сканирования мимо Эйзенхиэля бы точно не прошло – не бытовая ерунда какая-нибудь, мероприятие масштабное. Да что Эйзенхиэль! Йош уже вёл бы с таким «заблудившимся в лесу» задушевные беседы в своей лунной келье.
«А что, если это была сама маленькая леди Лейнсборо? – не унимался внутренний параноик, – Йошу приказано вести её за пределами «Голубых елей», пылинки сдувать, но пальцем не трогать».
«Йош бы доложил», – сам себя оборвал князь.
«А что, если он ничего не заметил? Не было никакого заклинания – у неё потенциала-то на один чих. Просто пленэр на природе. Походный этюдник, набор цветной пастели, маленький эскиз… Девчонка сдаст тебя с потрохами своему дорогому эйп Аквилю. Говорят, этот эльф красив, как бог».
«К чему столько сложностей? – Эйзенхиэль знал, что спорить с внутренним Родериком Элизобаррой себе дороже – он только войдёт в раж, но остановиться уже не мог. – Хотела бы – давно уже натравила на меня стаю драконов. Я и зубами бы щёлкнуть не успел».
«А почём тебе знать, что она ещё не…»
«Заткнись», – Эйзенхиэль резко развернулся, готовый отвлечься на что угодно, лишь бы сбить этот внутренний монолог, и ему немедленно представился достойный повод.
Во двор художественной мастерской приземлился дракон.
Бородатый Джим прилип к стеклу, но дракон оказался вовсе не тем изящным зверем, который повадился позировать художнику.
– Страшный какой! – брезгливо воскликнул Джим и князь Элизобарра мысленно согласился: дракон очень так себе. Огромный тёмно-зелёный ящер пестрит бурыми пятнами, чешуйки, покрытые мерзкой на вид слизью, неряшливо торчат во все стороны.
Из "Первого побега"