Ойло вью

В девять лет меня в третий раз скрутили, связали и сослали в гепатохолециститную больничку. Но теперь я почему-то попала в престижный конец коридора – в одну из двух палат, где обитали самые старшие, двенадцати-четырнадцатилетние барышни. И там обрела знание, так пригодившееся мне в будущем, что за него оказалось не жаль платить постоянным присутствием чужих людей в моём личном пространстве, невозможностью уединения и регулярным глотанием зонда. 

До того я с барышнями не контактировала. Не случилось. Я и с ровесниками тогда не очень общалась: взрослые и книги были намного интереснее. У этих барышень книг с собой не было. Вместо книг эфирные создания прихватили в больницу самое дорогое, что у них было – девичьи альбомы. Семь девиц – семь альбомов. Эти штуки я тоже увидела впервые в жизни. Они меня потрясли. Там были стихи – и владелиц, и их подруг, и неведомых барышням анонимов. Там среди «Что пожелать тебе, не знаю, ты только начинаешь жить, от всей души тебе желаю с хорошим мальчиком дружить» в семи экземплярах, «Я тебя вчера весь день ждала, я тебе давно сердце отдала, и сегодня жду, когда ты придёшь, на гитаре для меня под окном споёшь», «Слеза осеннего дождя на руку капает печально, мечтаю быть я навсегда твоя, но лишь дождю доверю эту тайну», запрятанных в секретики ужасно неприличных «Родинка на твоей груди это символ моей любви» и прочих роз-мимоз затесались «Было душно от жгучего света, а взгляды его – как лучи» и «Я на правую руку надела перчатку с левой руки». Барышням всё было одинаково вкусно. Там были записанные на слух слова популярных песен, и я только сутки спустя сообразила, на каком языке «Ойло вью – это значит люблю». Там были дневниковые записи, сплошь посвящённые сложным отношениям с мальчиками, и начала романов с описаниями наряда героини, её огромных бархатных или сверкающих глаз и её волос, шелковистым плащом окутавших стройную фигурку. Там были фотографии обожаемых актёров и любовно вырисованные обслюнёнными, чтобы поярче, карандашами цветы, бальные платья и разбитые сердца. Два дня барышни листали эти сокровища, щебеча и хихикая, а на третий самая талантливая, у которой начало романа выпуталось из волосяного плаща и добралось до сцены спасения героини от хулиганов таинственным незнакомцем в чёрном, предложила написать роман по заявкам почтеннейшей публики. Все страшно обрадовались и наперебой изложили заявки. Одна хотела в героини хрупкую златовласку в розовых кружевах, и чтобы глаза бархатные, другая – отважную брюнетку в бурке и верхом, и чтобы очи сверкали. Эта грезит о художнике, который прославит героиню в веках, и чтоб у него была яхта, и он крутил штурвал, расставив ноги и мужественно щурясь вдаль. Той подавай благородного разбойника в чёрной полумаске и при шпаге, и чтобы умыкнул героиню на шикарной иностранной машине (тогда их только в кино видели) в королевский дворец посреди лесной чащи. Вдохновительница будущего шедевра попыталась было накрошить предложенные шесть сюжетов в один салат, и ей прилетело от всех шестерых. Они жаждали самовыражения и сбычи мечт, но не умели, а она хоть что-то умела и страстно жаждала читателей, так страстно, что взялась сделать за них всё, что они хотят – и тем самым прогнулась под них, встала в позицию обслуги перед клиентом. А клиент всегда прав. 

Наверное, барышни повыдергали бы друг другу космы и повыцарапывали зенки, да пришла медсестра, построила нас и повлекла на очередную двухчасовую сдачу желудочного сока. А после неё уже не подерёшься – кураж не тот. 

Эти девочки выросли, родились и выросли их дети и внуки, и я оказалась с ними в одной палате под названием «Самиздат». Здесь добрая половина авторов и большинство читателей тоже страдают болезнью печени, главным симптомом коей, как известно, является общее нерасположение ко всякого рода работе. Они не расположены напрягаться. Авторы хотят сублимировать свои неизжитые страхи и неосуществлённые желания, угодить читателям с теми же страхами и желаниями и получить с читателей дозу ласк. Читатели хотят надеть на себя текст с героем-тантамареской, словно электромассажёр с вибратором, расслабиться и получить с автора дозу ласк. 

Разумеется, массажёры бывают разной конструкции – для любителей разных видов ласк. Но у всех приборчиков главное достоинство – соответствие ожиданиям потребителя. Текст должен содержать набор знакомых фишек, чешущих строго определённые зоны удовольствия. Неожиданный, непредсказуемый, внезапно нажимающий не там и не так текст не просто не даёт кайфа – этот взбесившийся вибратор пугает. 

Сегодняшние потребители уже знают, как пишется «I love you». Но ещё не знают вещей, очевидных девятилетнему дитю. Что бывают авторы, пишущие не ради дозы и потому не стремящиеся ублаготворить потребителя. Что они пишут другие тексты. Что литературный текст – не чесалка тайных желаний. Что он может быть и шприцем, и зондом, и ланцетом. И чтение литературного текста – не потребление, а диалог, творческий перевод непереводимого, порождающий смыслы и невозможный без интеллектуального, этического и эстетического напряжения. 

Разумеется, вести диалог с текстом можно множеством разных способов. Читатель волен выбирать тот способ, какой ему нужен или нравится. В том числе и сознательно или (чаще) неосознанно использовать текст для диалога с самим собой – то есть, оттолкнувшись от какой-то фразы, а подчас и от слова в тексте, сочинить свой, личный текст, отвечающий вкусам, взглядам или внутренним проблемам читателя, с его собственными мимоидами, длиннушами и симметриадами, не имеющий ничего общего с текстом написанным. 

Потребитель, открыв очередной опус, его не читает и не сочиняет. Он намётанным взглядом вырывает из текста знакомые слова – фишки. И по ним определяет, какие зоны обязан чесать данный массажёр. Поэтому если случится потребителю напороться на неформатный текст – натянув его на зоны удовольствия, получив вместо ласки укол или зонд в душу и перепугавшись до душевной судороги, уязвлённый читатель строчит в ленте комментариев: 

Тьфу говно какое. 

А я-то поначалу думал, что наткнулся на женщину, которая пишет в лучших коммунистических традициях, строит социальные модели, ставит этические прогрессорские задачки. 

А оказалось, что это обычный любовный роман, где описывается жизнь недотраханной женщины из лучшего общества, которая не смогла реализовать свои желания и сбежала к первому же варвару. 

При этом ее якобы невероятной силы ум, этичность, эмпатия просто куда-то испарились. 

О, это дивное «а я думал», за которым ни тени мысли, ни попытки подумать – ничего, кроме обиды обманутых ожиданий. Какие фишки в моём тексте читатель принял за коммунистические традиции? Каких он алкал социальных моделей? Какие задачи, если не этические, решают, по его мнению, мои герои? Чем общество, в котором живёт героиня, лучше других? Можно ли назвать недотраханной героиню, которая трахается со всеми персонажами мужского пола, реализуя любые свои сексуальные желания? Почему трахаться с второстепенными персонажами было ещё этично, а с главным героем – уже нет? По каким признакам читатель счёл варваром образованного, воспитанного, не сморкающегося в скатерть, не матерящегося при дамах, не крушащего садовые скамейки аристократа? С чего он взял, будто у героини невероятной силы ум? Куда могла испариться эмпатия героини, если героиня сама неоднократно заявляет, что она не эмпат? 

Я задала эти вопросы оскорблённому читателю, честно пытаясь понять, что именно он вычитал в моём тексте и читал ли его вообще. Но ответов, увы, не получила. 

Общение с довольным потребителем ничуть не продуктивнее общения с потребителем недовольным. Довольный потребитель оставляет комментарий, лишь на первый взгляд кажущийся результатом осмысленного чтения и вдумчивого анализа текста: 

Вы меня обманули, но был рад обмануться. 

Начал читать рассказ о немолодой женщине, усталой, нормальной, «стандартной» для нашего времени женщине на пенсии. Внуки, дети, здоровье, проблемы житейские, всё больше мелкие, но так много, трудности и маленькие радости. И – Сад, точнее Садик. Отдушина для любого человека «во второй половине жизни». И чем глубже уходишь в эту половину, тем она важнее становится. Заземляющий якорь. Нечто постоянное в однообразно меняющемся мире TV и Вирта. Сюжет выписан точно, но ничего необычного. 

И вдруг мальчик у забора. Буквально за абзац текст меняет жанр с житейской прозы на фантастику с уклоном в киберчто-то (-панк сюда рука не поднимается написать). И дальше до конца я читал уже совсем другой рассказ. Дочитав до конца и выпив чаю, прочитал его ещё раз. Уже зная чем закончится, неспешно, «с чувством, толком, расстановкой». И он оказался не так прост, как в первый раз. 

Спасибо. Был приятно озадачен.

Для любителя фантастики, судя по другим его комментариям, весьма начитанного, старушка, да ещё и в саду – маркер житейской прозы, в которой нет и не может быть необычного. Почему читатель не закрыл страницу после первых абзацев? За стандартными анкетными данными героини – обыкновенный Homo sapiens, одна из семи миллиардов неразличимо сходных особей – читатель не заметил ни её неординарного духа-разума, ни её нетривиальных способностей. Её мысли, чувства и поступки прошли мимо его сознания. Что, в таком случае, для него необычно, и чем ему интересна литература – ведь она занимается именно мыслями, чувствами и поступками бесчисленных хом? Житейская проза по определению мелка – и подступающую смерть героини читатель считает мелкими трудностями, а её творчество – маленькой радостью. Какие трудности и радости для него значительны? Читатель приятно удивлён появлением в тексте милой фишки – ИскИна, вполне стандартного персонажа НФ. Не поведением его, – об этом ни слова, – а просто наличием, маркирующим рассказ как фантастический. Стало быть, необычное для него – сама фантастическая фишка, независимо от степени затёртости? Почему, обнаружив, что потребляет фантастический рассказ, читатель счёл автора обманщиком? Почему полагает, что в фантастическом тексте нет места садам и старухам? Наконец, почему решил, что ИскИн – мальчик? 

И вновь я вопрошала пустоту. 

Похоже, читатель убеждён, что открытые ленты комментариев дают ему счастливую возможность взять автора за лацканы: а пусть объяснит, что он хотел сказать своим произведением, что было с героями до начала и после финала и что они делали в сепулькарии. Отвечать же автору, вздумавшему вместо ублаготворения клиента лезть к нему с вопросами – не царское дело. 

Наоборот. 

Когда у Толстого в одном из интервью спросили, что он хотел сказать «Анной Карениной», Лев Николаевич ответил, что может ответить единственным образом – повторить роман. Потому что литературный текст, в отличие от обыденного, содержит максимально плотно упакованную информацию и при каждом контакте с читателем генерирует новые смыслы. Распаковывать эти смыслы, пересказывать «своими словами», что сказал автор своим произведением (не хотел сказать, это никому не известно, часто и самому автору, а сказал: не задуманное, а сделанное, сказанное, существующее имеет смысл) – дело не автора, а читателя. Автор знает текст изнутри. Знает, как синтезировал, собирал и наслаивал смыслы. Читатель видит мир текста извне. Живое общение с читателем, рассказывающим, что он увидел в тексте, даёт автору бесценную возможность взглянуть на своё творение со стороны, узнать форму и цвет вылепленной раковины. Читателю же, нагнувшему автора, его объяснения и оправдания, как правило, не дают ничего: автор уже всё сказал в тексте – и может только цитировать или пытаться переформулировать сказанное, долив воды, разжевать живой текст, с которым можно общаться, в жидкую кашицу, которую можно только проглотить. Автор уже дал в тексте, самим текстом, его язык – и больше ничего не может сделать для читателя, услышавшего «ойло вью». Освоить язык текста – дело самого читателя.