5 безумных экспериментов

Есть простая причина, почему нас так цепляют фильмы про секретные лаборатории, правительственные заговоры и «эксперименты, которые вышли из-под контроля». Они дают приятную дистанцию: это где-то там, это выдумка, это для развлечения.

А теперь плохие новости: самые жуткие сюжеты обычно вдохновлены тем, что уже происходило. Не в «какой-то дикости», а в университетах, клиниках, военных ведомствах и кабинетах людей, которые любили слова «протокол» и «безопасность».

Ниже пять экспериментов, которые выглядят как жанр, но являются историей. Читать это можно как триллер. Только вот финальная мысль будет не про монстров. 

18+. Это не крипипаста и не страшилки. Дальше следуют реальные истории, от которых становится жутко..

Эксперимент №1. MKUltra: как ЦРУ попыталось взломать человеческий мозг.

В начале 1950-х Америка жила в режиме хронической паранойи. Корейская война, слухи о промывании мозгов пленных, страх перед коммунизмом и атомной войной. В этот коктейль холодной войны добавили ещё один ингредиент: идею, что разум человека можно переписать, как кассету.

В 1953 году директор ЦРУ Аллен Даллес подписывает документ с нейтральным названием, за которым прячется безумный замысел: программа MKUltra. Цель формулируется почти академически: «изучение методов контроля сознания и модификации поведения». 

На деле это старт многолетнего эксперимента над собственными гражданами, союзниками и теми, кому просто не повезло оказаться под рукой. Под крылом ЦРУ оказывается сеть из 80+ учреждений: университеты, психиатрические клиники, тюрьмы, исследовательские центры. Финансирование идёт через подставные фонды. Многие учёные даже не знают, кто настоящий заказчик. Им просто платят за «исследование влияния психоактивных веществ» и «новые методы терапии». Методы выбирают такие, что любому Нюрнбергскому трибуналу хватило бы материала на десяток томов.

Ключевой принцип: никакого информированного согласия. Человек может думать, что участвует в обычном медиспытании, а в это время ему подмешивают ЛСД, лишают сна и задают вопросы, чтобы увидеть, как ломается его психика. Особое место в этом аду занимает подпроект с названием, подходящим для черного комикса: «Operation Midnight Climax». 

В Сан-Франциско и Нью-Йорке ЦРУ снимает квартиры, маскирует их под бордели, нанимает проституток, которые приводят клиентов. Виски на столе, приглушённый свет… и ЛСД в бокале. За зеркалом «одностороннего видения» сидят люди из ЦРУ и записывают, как случайный человек, не знающий, что с ним сделали, разваливается на части под действием психоделика. Это уже не шпионский триллер, а чистая эксплуатация под прикрытием «науки».

Параллельно в Канаде, в клинике доктора Юэна Кэмерона, пациенты приходят лечить депрессию и тревогу. Их ждут «передовые методы»: мощные электрошоки, массивные дозы седативных средств, многонедельная сенсорная депривация и так называемое psychic driving. (это когда человеку на протяжении часов и дней крутят одну и ту же фразу или установку).  Задача стоит стереть личность и записать новую. Некоторые пациенты выходят из клиники фактически как другие люди: с выжженной памятью, нарушенными навыками, сломанной психикой.

Кульминацией тёмной истории является дело Фрэнка Олсона.

Ученый, работавший с биологическим оружием, в 1953 году получает дозу ЛСД, подмешанную коллегами без его ведома на выездном семинаре ЦРУ.  Через несколько дней он падает (или вылетает) из окна гостиницы в Нью-Йорке. Официальная версия «суицид на фоне психоза». 

Семья десятилетиями добивается правды, и каждый новый документ делает версию о «несчастном случае» всё менее убедительной.  В какой-то момент история начинает пахнуть не просто безответственностью, а ликвидацией свидетеля.

В 1973 году директор ЦРУ Ричард Хелмс понимает, что времена меняются. Скандалы вокруг войны во Вьетнаме, утечки, растущее недоверие к спецслужбам. Он отдаёт приказ, который вполне тянет на отдельную главу в учебнике по этике: уничтожить основные архивы MKUltra. Тысячи страниц отчётов, протоколов, списков испытуемых уходят в шредеры и печи. Но часть документов выживает в бухгалтерии, в рассыпанных по подведомственным структурам отчётах. 

Когда в 1975 году Сенатский комитет Чёрча начинает расследование деятельности спецслужб, мозаика постепенно складывается: ЛСД в напитках, эксперименты над солдатами, психиатрическими пациентами, заключёнными, обычными гражданами. Известными становятся цифры: тысячи людей, сотни подпроектов, десятки разрушенных судеб и как минимум одна признанная смерть.

В итоге: ЦРУ официально сворачивает подобные программы. Появляются новые регламенты, усиливается контроль Конгресса над спецслужбами. В общественном поле закрепляется образ MKUltra как символа того, как далеко может зайти государство, если его не останавливать.

Научные знания о действии психоделиков и методах допроса действительно выросли. Платой за эти знания, стала нарушенный Нюрнбергский кодекс, сломанные жизни и тот факт, что часть результатов вообще не поддаётся оценке: людей ломали слишком хаотично, без нормального протокола, ради «посмотрим, что будет». (хотя если сломать не хаотично, ничего бы не изменилось). MKUltra осталась в культуре как миф о всесильном ЦРУ и «программах по промывке мозгов». Реальность проще и страшнее: это было не всемогущество, а смесь паранойи, власти и готовности экспериментировать на своих, прикрывая всё словом «безопасность».

Эксперимент № 2. Отряд 731: завод смерти под вывеской «научного центра»

Если бы кто-то предложил сценарий про секретный комплекс, где учёные режут людей живьём ради «данных», его бы обвинили в чрезмерности.

В 1930-х годах в оккупированной Маньчжурии такую историю просто построили из бетона и колючей проволоки. Японская имперская армия создаёт под Харбином объект с нейтральным названием: Отряд 731.  Внутри комплекса заключённых называют не людьми, а «брёвнами». Так удобнее списывать. По оценкам историков, через «Пингфан», главный комплекс отряда, проходят тысячи людей: китайцы, советские военнопленные, корейцы, иногда американцы и союзники.

Эксперименты выглядят как тщательно организованный кошмар:людей заражают чумой, сибирской язвой, холерой, тифом; изучают, как быстро развивается инфекция, какие органы поражаются; проводят вивисекции — вскрытие живых без анестезии, чтобы «не искажать картину»; замораживают конечности в лёд, чтобы посмотреть, как выглядит идеальное обморожение и где грань между повреждением и некрозом; насильно заражают беременных, чтобы изучить передачу болезней плоду; ставят опыты с газовыми атаками, взрывами, ранениями. Лаборатория не ограничивается стенами. Исии и его команда тестируют биологическое оружие на целых деревнях: сбрасывают керамические бомбы с заражёнными блохами; отравляют колодцы; запускают заражённых животных.

Эпидемии вспыхивают по Маньчжурии и соседним регионам, убивая десятки тысяч гражданских. Так лаборатория превращается в оружейный завод полного цикла: от идеи до полевых испытаний на живых людях. К 1945 году, когда становится ясно, что Япония проигрывает, отряд получает другую задачу: исчезнуть. Комплексы взрывают, документы сжигают, пленных ликвидируют. Следы пытаются стереть так же тщательно, как когда-то стирали человеческие имена, заменяя их на номера и слово «брёвна». И тут история делает циничный поворот, достойный отдельного фильма.

Американское командование, уже смотревшее на СССР как на будущего противника, понимает ценность накопленных данных. В обмен на иммунитет ключевые фигуры Отряда 731, включая Исии, передают США результаты исследований. Документы по чуме, холере, устойчивости бактерий к разным условиям уходят не в международный трибунал, а в сейфы американских военных лабораторий. В СССР в 1949 году проходит Хабаровский процесс, где часть участников отряда получает сроки. На Западе этот суд воспринимают как «советскую пропаганду». В Японии десятилетиями предпочитают молчать: школьные учебники почти не говорят об Отряде 731, мемориалы ставят энтузиасты, а не государство.

Лишь с конца 1980-х начинают всплывать показания бывших сотрудников и жертв. Один из бывших врачей спустя годы признаётся: он лично рассекал сотни людей в операционной. Без наркоза, с живыми глазами перед собой. У них были имена и истории, но в отчётах оставались только номера и данные. Что осталось от этого «научного центра»? 

Понимание действия ряда инфекций и возможностей их боевого применения; тёмная страница в истории медицины, ставшая ещё одним аргументом для Нюрнбергского кодекса и жёстких норм биоэтики; травма для Китая, Кореи и других стран, где память об эпидемиях и исчезнувших людях передавалась не через учебники, а через рассказы выживших.

Отряд 731 пример того, как научный метод превращается в инструмент массового убийства, когда из уравнения выкидывают человечность. И как легко «ценные данные» иногда оказываются важнее справедливости, если за столом сидят генералы и разведчики. 

Эксперимент 3. Таскиги: как медики наблюдали за смертью вместо того, чтобы лечить

Алабама, глубинка США, 1932 год.

Мир ещё переваривает Великую депрессию, сегрегация законна, расизм— встроенная часть системы. В маленьком городке Таскиги Служба общественного здравоохранения США запускает программу с благозвучным названием: «исследование сифилиса у негритянского мужского населения».

На деле всё выглядит проще и циничнее. По округу ездят представители службы и местного института, обещают «бесплатное лечение от bad blood» — «плохой крови», народное общее обозначение болячек. Людям выдают бесплатные обследования, обеды, иногда даже оплату похорон. Бедным фермерам, привыкшим, что медицина стоит денег, этого достаточно, чтобы согласиться. Всего в исследование попадает 600 чернокожих мужчин: 399 с сифилисом, 201 без, в контрольной группе. Им не объясняют, что за диагноз, не говорят о рисках и не озвучивают настоящие цели исследования.

Документация честнее: задача обозначена: посмотреть, как сифилис развивается «естественным путём», если его не лечить. В 1940-х происходит то, что должно было бы поставить точку в эксперименте: пенициллин становится стандартным и эффективным средством лечения сифилиса. Но в Таскиги этого не происходит. Вместо того чтобы дать участникам доступ к терапии, врачам проще сделать вид, что ничего не изменилось. Людям продолжают раздавать таблетки, которые не лечат основное заболевание, являются либо витаминами или аспирин, одним словом — плацебо. В карточках появляются отметки, чтобы другие врачи не прописывали пенициллин, если пациент вдруг обратится в другую клинику. 

Годы идут. Мужчины стареют, теряют зрение, развивают паралич, психические нарушения. Они умирают от последствий сифилиса, который давно можно было остановить. Жёны заражаются от мужей. Дети рождаются с поражениями нервной системы, органов, с тяжёлыми дефектами. К началу 1970-х счёт выглядит так: десятки мужчин умерли непосредственно от сифилиса; ещё больше от осложнений, связанных с болезнью; десятки женщин заражены; дети получают заболевание при рождении. 

Эксперимент продолжается 40 лет! Вдумайтесь! Это смена двух поколений! Эксперимент проходил не где-то в подпольной лаборатории, не в зоне боевых действий, а в «цивилизованной медицине» Соединённых Штатов.

Кульминация наступает в 1972 году, когда сотрудник службы, возмущённый происходящим, передаёт информацию журналистке Жан Хеллер из Associated Press. Статья выходит под заголовком, который бьёт прямо в солнечное сплетение: правительство десятилетиями наблюдало за тем, как умирают чернокожие мужчины, игнорируя доступное лечение. Общественная реакция взрывная. Исследование срочно сворачивают. Начинаются расследования, слушания в Конгрессе, коллективные иски. Факты звучат так, что никакая «научная целесообразность» уже не помогает: не было информированного согласия, участникам лгали о диагнозе и целях, им сознательно отказывали в лечении, которое уже существовало. Расовый фактор был встроен в саму логику эксперимента: именно бедные афроамериканцы, а не белые пациенты, стали удобной группой для «наблюдений».

В 1974 году принимают Национальный акт о биомедицинских и поведенческих исследованиях. Появляются институциональные этические комитеты (IRB), без которых теперь нельзя провести ни одно серьёзное исследование с участием людей. Усиливаются требования к информированному согласию, к прозрачности протоколов.

В 1997 году президент Билл Клинтон публично извиняется от имени государства перед выжившими участниками и их семьями. Но извинения не избавляют от главного последствия: глубокого недоверия значительной части афроамериканского населения к системе здравоохранения. Отголоски этого скандала всплывают даже десятилетия спустя, в дискуссиях о вакцинации, участии в клинических испытаниях и вообще о том, можно ли доверять белым халатам.

Таскиги — это история не о «несчастливом эксперименте», а о том, как легко научный проект превращается в механизм системного расизма, если никто не задаёт базовый вопрос: «Мы сейчас лечим людей или наблюдаем, как они умирают ради статьи?»

Эксперимент 4. Стэнфордский тюремный эксперимент: тюрьма, которая сломалась за шесть дней

Лето 1971 года, Стэнфордский университет, Калифорния.

Солнце, кампус, студенты, атмосфера «свободной мысли». В подвале психфака в это время строят тюрьму. Через объявление набирают добровольцев. Из 70 с лишним желающих отбирают 24 здоровых, психически нормальных студента. Случайным образом делят их на две группы: «заключённые» — получают робу с номером, пояс, шапочку, теряют имена и становятся цифрами; «охранники» — форму в стиле военных, тёмные очки, свистки, дубинки и главное: право контролировать других. Официально это эксперимент на две недели. Неофициально проверка, что сделает с людьми ощущение власти без жёстких ограничителей. 

Всё начинается ещё до попадания в «тюрьму»: полицейские Стэнфорда реально приезжают к студентам домой, арестовывают их «по обвинению», надевают наручники, читают права и отвозят в «участок». Обыски, отпечатки пальцев, камеры. Потом отправляют в подвал, где под лабораторию переделали коридор, поставили решётки и сделали одиночку. Для «заключённых» это выглядит как настоящая машина системы. Да, им говорили, что это эксперимент. Но мозг считывает: арест, наручники, камера. Граница между игрой и реальностью размывается. 

Первые сутки проходят в относительно мягком режиме. Потом охранники начинают «настраивать порядок».  Здесь проявляется главное: им не сказали «будьте садистами». Но дали понять, что от них ждут поддержания дисциплины любыми средствами.

Следующие дни превращаются в сползание в ад: ночные проверки, построения, бессмысленные приказы, отжимания, лишения сна, унизительные задания; наказания целой группы за «провинность» одного; тюремная форма превращается в униформу бесправия: номера вместо имён, обращение в третьем лице, запрет на самоуважение.

Охранники очень быстро делятся на типы. Часть просто старается «делать работу». Другая часть включает режим мелких бюрократов. Но примерно треть начинает откровенно наслаждаться властью: повышенный тон, саркастические замечания, придумывание собственных наказаний. Заключённые в ответ сначала бунтуют: отказываются выходить на построения, блокируют дверь камер, поругаются с охраной. Система отвечает классически: усиление давления, разделение, одиночные камеры, лишение матрасов, еды, общения.

Через двое суток у одного из участников начинается сильная эмоциональная реакция: истерика, слёзы, крики, просьбы выйти. Его выводят из эксперимента. Но сама «тюрьма» к этому моменту уже живёт своей жизнью. Зимбардо, который играет роль «начальника тюрьмы», постепенно теряет дистанцию. Вместо того чтобы оставаться исследователем, он всё больше мыслит, как администратор: как подавить бунт, как сохранить порядок, как не «сорвать» эксперимент.

Перелом наступает на шестой день. В подвал спускается психолог Кристина Маслач, приглашённая оценить ситуацию. Она смотрит на измученных «заключённых», на вдохновлённых «охранников» и задаёт Зимбардо вопрос, который должен был прозвучать раньше: «Что с тобой не так, если ты считаешь это нормой для исследования?»

Тюремный эксперимент сворачивают через 6 дней вместо запланированных 14.  Часть участников признаётся, что действительно ощущала себя либо надзирателем, либо заключённым, не как в игре, а как в системе, где вариантов мало.

Дальше начинается вторая жизнь эксперимента, в статьях, учебниках и критике. С одной стороны: эксперимент показывает, как быстро люди принимают роль и подстраиваются под ожидания; как структура и власть способны вытащить наружу то, что в обычной жизни сдержано; как «обычные» студенты начинают вести себя так, как ведут себя реальные тюремные охранники.

С другой стороны, критики справедливо отмечают: Зимбардо сам занимал роль начальника тюрьмы и не был нейтральным наблюдателем; охранникам давали вербальные и невербальные сигналы, что «жёсткость допустима и приветствуется»; участники понимали, что это игра с камерами и учёными, и могли «играть роли», а не спонтанно действовать; повторные попытки воссоздать условия не всегда давали такой же уровень жестокости.

В последние десятилетия ряд исследователей вообще назвали эксперимент научно слабым и сильно переоценённым. Но независимо от методологических дыр, его сила в другом: он стал символом того, как легко ломаются границы этики, когда у тебя есть коридор, форма и разрешение «держать порядок».

Стэнфордский тюремный эксперимент напоминает: не нужна особая порода монстров, чтобы запустить кошмар. Хватает системы, ролей и ощущения, что за твоей жестокостью стоит чья-то «высшая цель».

Эксперимент №5.

Эксперимент Милгрэма: насколько далеко зайдёт человек, если прикажет авторитет

1960-е, Йельский университет. Мир ещё переваривает Нюрнберг: бывшие нацисты один за другим повторяют фразу, которая бесит и пугает одновременно: «Я просто выполнял приказ». Психолог Стэнли Милгрэм решает не философствовать, а проверить это в лоб: «Действительно ли это особые монстры? Или любой нормальный человек способен на такое, если сверху скажут: надо?»

Чтобы ответить, он строит эксперимент, который до сих пор вспоминают как один из самых жёстких в истории психологии. Три фигуры в одной игре. Внешне всё выглядит как обычный научный эксперимент по обучению. По факту внутри это аккуратно собранная обойма по человеческой совести.

В комнатах участвуют три персонажа:

1. Экспериментатор. Спокойный мужчина в белом халате. Говорит уверенным, сухим голосом. Олицетворяет «науку» и власть. Его задача одна: давить авторитетом.

2. «Ученик». Это актёр. В сговоре с учёными. Его сажают в отдельной комнате в кресло, пристёгивают ремнями, к руке крепят электрод. Для реалистичности ему якобы дают лёгкий разряд и объясняют процедуру.

3. «Учитель»

А вот это уже настоящий испытуемый. Обычный доброволец. Он уверен, что участвует в исследовании влияния наказания на память и обучение. Он не знает, что сам и есть главный объект эксперимента. Именно «учителя» и проверяют: сколько он готов выдержать, куда дойдёт и где скажет «нет». 

Эксперимент Милгрэма: насколько далеко зайдёт человек, если прикажет авторитет. Пульт, «ток» и иллюзия пытки. «Учителя» усаживают за пульт с целой линейкой переключателей. На панели: цифры от 15 до 450 вольт и подписи: «лёгкий удар», «сильный», «очень сильный», на верхних уровнях указанно предупреждение вроде «Опасно: сильный удар» и «XXX».

Схема простая: «ученику» читают пары слов, он должен их запоминать и правильно повторят. За каждую ошибку «учитель» обязан нажать переключатель и ударить током, с каждой новой шибкой напряжение обязан повышать.

Что слышит человек, пока жмёт на переключатели? По мере того, как «ученик» «ошибается», происходят стандартные вещи: на первых «вольтах» он недовольно «ойкает»; на средних уровнях кричит, жалуется, просит остановиться; 

на высоких: орёт, что у него сердце; требует прекратить эксперимент; просится выйти; потом замолкает.

Испытуемый всё это слышит. Сидит за пультом, рукой включает каждый новый «разряд» и каждый раз сталкивается с простым вопросом: «Я сейчас продолжаю это делать или останавливаюсь, плевать на эксперимент и авторитет?»

А за стеной уже тишина. Никаких ответов. Так будто человек там либо потерял сознание, либо… дальше додумывайте сами.

Экспериментатор не кричит, не угрожает, не бьёт по рукам. У него всего четыре заготовленные фразы, которые он повторяет спокойно и настойчиво:

 1. «Пожалуйста, продолжайте».

 2. «Эксперимент требует, чтобы вы продолжали».

 3. «Очень важно, чтобы вы продолжали».

 4. «У вас нет другого выбора, вы должны продолжать».

Вот и всё «насилие». Только белый халат, статус «учёный» и спокойный голос, который переносит ответственность с человека на абстрактный «эксперимент».

Итог, которого никто не ожидал. До начала исследований Милгрэм спрашивал коллег, что они думают о возможных результатах.

Оценки были оптимистичные: большинство было уверено, что до максимальных 450 вольт дойдут разве что единицы, какие-то явные психопат, нормальный человек, мол, остановится гораздо раньше. Реальность вышла неприятной:

В базовой версии эксперимента около 65 % участников дошли до максимального уровня и продолжали нажимать, даже когда «ученик» уже не подавал признаков жизни.

Они нервничали, заикались, смеялись от стресса, потели, но всё равно подчинялись фразе: «Эксперимент требует, чтобы вы продолжали».

Физически там никто не умирал. Но их внутренний выбор был очень даже реальным:

они верили, что причиняют тяжёлый вред, и всё равно продолжали, перекладывая ответственность на авторитет.

Вывод прост и мерзко логичен: чем дальше жертва; чем ближе авторитет; чем нормальнее выглядит происходящее (лаборатория, халат, протокол), чем больше вокруг людей, которые «тоже подчиняются», тем легче обычный человек дойдёт до своего условного «450 вольт».

О чём на самом деле этот эксперимент? Эксперимент Милгрэма десятилетиями обсуждают и критикуют: за обман участников, за моральную травму, люди уходили с осознанием, на что готовы были пойти; за то, что его трудно полностью повторить в современных этических рамках. Но смысл не меняется.

Это не история про редких монстров. Это история про нормальных людей, которые в правильной (то есть ужасной) комбинации авторитета, правил и давления выбирают послушание, а не совесть.

Никакого лагеря, никакого пистолета у виска. Только человек, пульт, голос в халате и ощущение, что «так надо, тут учёные знают, что делают». Эксперимент Милгрэма неприятен именно потому, что он не про «них». Он про нас.

Какова мораль сей басни, этих пяти безумных экспериментов?

Все эти эксперименты вместе складываются в одну довольно простую и неприятную мысль: проблема не в парочке безумных докторов, а в нормальных, обыкновенных людях, которые очень легко превращаются в винтики. 

В отчётах это выглядит стерильно: «испытуемый», «объект», «подопытная группа», «контроль». За этими словами аккуратно прячут факт, что где-то сидел живой человек и нажимал на кнопку, подписывал бумагу, колол препарат, включал ток. И почти всегда у него было оправдание: «таков протокол», «так решила комиссия», «это ради науки», «это ради безопасности».

Все эти истории ещё и выбивают иллюзию, что «цивилизованная страна» и «развитая наука» автоматически означают гуманность. Нет.

Вполне приличные университеты, солидные врачи, элитные военные, уважаемые разведчики участвовали в вещах, которые сегодня спокойно можно разбирать как хоррор. 

И сделали они это не потому, что все поголовно были маньяками, а потому что каждый по отдельности сделал маленький шаг: подписал бумагу, внедрил методику, согласился на участие, промолчал, когда надо было сказать «вы с ума сошли».

И вся эта басня не про «страшное прошлое, давайте ужаснёмся и пойдём дальше». Она про будущее. Те же механики послушания, перекладывания ответственности и оправдания «во имя прогресса» отлично масштабируются на ИИ, биотех, нейроинтерфейсы и всё, что сейчас блестит на технологических витринах. 

Если ты не понимаешь, как работали MKUltra, Таскиги, 731, Стэнфорд и Милгрэм, ты просто не заметишь, когда тот же самый сценарий запустят снова, только с другим обвесом и более вежливым языком. 

Мораль тут совершенно неэффектная и без развешанных по углам лозунгов: человека спасает не вера в «добрую науку», а привычка задавать неудобные вопросы и вовремя говорить «нет», даже когда очень убедительный голос в «белом халате» уверяет, что всё под контролем.