Отцы в литературе
Автор: Лесса КауриМэлис Задумалась над темой отцов в литературе
Для меня тема отцов очень важна, возможно, потому, что у меня не было такого отца, как я описываю в книгах. В моих произведениях 99 процентов пап любят своих детей и делают для них все и даже больше... даже если отпрыски сопротивляются, кто по глупости, кто по молодости, кто из врожденного упрямства
Здесь представляю вашему вниманию отрывки из моих книг, которые есть на АвторТудей (на самом деле их гораздо больше, и пап там тоже достаточно
), в них взаимодействие дочерей с отцами играет одну из главных ролей для сюжета произведения.
Рыжая подходила к лестнице на второй этаж, и её движения становились всё медленнее и медленнее. Будто на ногах повисли невидимые кандалы, делающие шаг короче. Что связывало её, монахиню Сашаиссы, с этим опасным местом, в котором каждая доска кричала о насилии, а тёмные пятна на полу, хоть и были замытыми, но оставались заметны? Перед двустворчатыми дверями, к которым вела лестница, Тамарис остановилась и резким движением скинула плащ, словно ей стало жарко. Викер невольно протянул руку, принимая его. Отчего-то сейчас он воспринимал рыжую не как отступницу, не как монахиню, но как женщину, которая нуждается в поддержке. И она снова одарила его взглядом ореховых глаз, однако на этот раз сквозь неприязнь проступила на мгновение благодарность испуганного ребёнка.
Тами толкнула дверные створки с резким «хэ», будто била шестом.
Глазам предстала большая комната, увешанная оружием и доспехами, и разделённая на зоны: жилую, с кроватью, обеденным столом у окна, удобными креслами и камином у дальней стены, – справа, и слева – со шкафами, забитыми книгами, с тяжёлыми сундуками. Викер никак не мог понять, кто по профессии хозяин комнаты? Библиотекарь? Купец? Ростовщик? Оружейник?
С кресла у камина резко поднялся огромный, как гора, седой мужчина. Несмотря на седину, черты тяжёлого лица оставались красивыми, густые брови – чёрными, что создавало странный контраст с седой головой. Не говоря ни слова, он ринулся к вошедшим. Викер шагнул вперёд, вставая рядом с рыжей, но она вдруг всхлипнула, бросилась к незнакомцу, поднырнула под его руки и повисла у него на шее.
– Тами, девочка моя, – сдавленным голосом пророкотал мужчина – такой бас сложно было утихомирить эмоциями, – жива, слава Богине! Я слишком поздно получил сообщение от своих осведомителей о том, куда и с каким приказом направляется отряд стервятников!
Рыжая на мгновенье отстранилась от него, а затем судорожно вздохнула и снова прижалась.
– Я и не знала, что так скучала по тебе, ата, – сказала она, не стыдясь слабости и заливаясь слезами, – не знала!
Викер поднял брови. Ата? Так простолюдины ласково называли отцов. Неужели этот громила, непонятных дел мастер, её отец? Они вовсе не похожи!
Паладин незаметно оглядел комнату, ища какой-нибудь памятный портрет. Но нет, дощатые стены не были украшены ничем, кроме оружия и доспехов. Разного размера и стоимости, надо сказать, доспехов. Словно… их снимали с разных людей. Ар Нирн невольно поёжился и вновь посмотрел на спутницу. Та стояла рядом с гигантом, а он гладил её лицо огромными ладонями с такой нежностью, что у Викера защемило сердце.
Остановилась. Прислушалась. Здесь царила задумчивая жутковатая тишина заброшенного погоста, хотя за могилами ухаживали. Среди них воздетым к небу перстом возвышался черный обелиск.
Туманная пелена, до этого момента укрывавшая мою память, дрогнула и разошлась. Я увидела одинокую белую розу у его подножия…
Боясь ошибиться, медленно двинулась в ту сторону. И с каждым шагом воспоминаний, просыпавшихся из детской шкатулки памяти, становилось все больше. Да, я была здесь!
Сглотнув ком в горле, я сделала последний шаг, сняла перчатку и приложила ладонь к гладкому боку камня.
Лабрадорит… Вот почему каждый раз, когда я видела его, он казался знакомым и близким, как давно позабытый друг, встреченный случайно.
«Аврелий Торч, боевой маг Его Императорского Величества. Год рождения… Год смерти… Погиб при исполнении» - гласила высеченная на камне надпись, такая же лаконичная, как и строки Воральбергского Валиантума.
Ощущая смятение, я прислонилась лбом к надгробию. Отец! Теперь я вспомнила, что несколько раз бывала здесь ребенком, с мамой. Тогда она еще скорбела о нем, а я была слишком мала и не понимала, что происходит. Став старше, я ни разу не пришла сюда… Мысли об отце тщательно вытравливали из моей памяти, и только бабушка вспоминала его иногда.
- Папа… - непослушными губами прошептала я слово, которого почти не было в моей жизни, - папа, я бы так хотела хотя бы раз увидеть тебя и услышать твой голос. Ты писал маме, что купил для нас дом на севере. Он ведь до сих пор где-то там, да? Стоит в лесной чаще, на берегу озера и ждет того, кто войдет. Я верю, что мы были бы там счастливы. И мама не стала бы такой… - на моих глазах показались слезы. Сдерживаемые так давно, они пролились бурной рекой. Я плакала навзрыд, обняв могильный камень, и шелест дождя вторил моим рыданиям.
Как вдруг этим холодным утром, под порывами ледяного ветра, кто-то будто бы обнял меня и укрыл в объятиях надежнее, чем в любом из теплых плащей. Перестав плакать, я изумленно прислушалась к ощущению, но оно уже исчезло.
- Помоги мне найти этот дом, - сердито стирая слезы, прошептала я. – Мне кажется, если я найду его – я узнаю, что случилось с тобой! Укажи мне путь, папа!
Шум усиливающегося дождя, мокрые дорожки на черном камне, яркие голубые искры в нем… Я знала, что теперь буду приходить сюда регулярно, ведь время забвения кончилось. Где бы ни был отец, он любил меня, как и я – его, незнакомого, недосягаемого.
Еще раз коснувшись надгробия, пошла прочь. Голова кружилась – все-таки, потрясений для одного дня было более чем достаточно. Как вдруг под ногами что-то блеснуло. Наклонившись, подхватила с дорожки оброненную кем-то монетку с изображением императора на аверсе… Я смотрела на него, ощущая, как пробегает холодок между лопатками. Отведя, наконец, глаза, проследила за дорожкой, убегающей между могилами за кладбищенскую рощу.
Ты задала вопрос, Эвелинн Абигайл Торч? И только что получила ответ.
Выпивали в комнате – кухня была слишком мала. За столом сидели трое мужчин разной степени деградации, а тот, кто был ему нужен, спал на диване, горестно приоткрыв рот. Привалившись плечом к дверному косяку, Паскаль огляделся, отметил черно-белый женский портрет в рамке за стеклом книжного шкафа, после чего шагнул к столу и негромко сказал:
- Мужики, вам пора.
- Ты кто? – поднял голову самый здоровый из них. – Как сюда попал? Батон, ты дверь, что ли, не закрыл, когда за пойлом бегал?
- А? – удивился потеющий толстяк с характерными мешками под глазами. – Закрывал же!
- Тебе чего? – здоровяк поднялся, упершись кулаками в столешницу и заставив зазвенеть стоящие на столе бутылки. – Вали давай!
Паскаль улыбнулся. В полной тишине его улыбка повисла над столом, потянулась к здоровяку и обхватила щупальцами его шею. Мужчина закашлялся, повалился грудью на стол, сбивая посуду и хрипя. Из опрокинутой бутылки на пол тонкой струйкой текло спиртное, распространяя резкий запах. Так пахло горе, одиночество, ложные друзья и установки, лабиринт, что, возникнув однажды в сердце, уводит в никуда.
Оставшиеся двое вскочили. Выражения их лиц не предвещали Паскалю ничего хорошего, но, разглядев его улыбку, мужики сдулись, как шарики, и тихо исчезли.
Здоровяка Паскаль нежно взял за шкирку, выволок к двери. Поднял за воротник, заставив посмотреть себе в глаза, и негромко проговорил:
- Чтобы дорогу сюда навсегда позабыли, ясно?
Тот закивал, изменившись в лице. Летучей мышью бился черный страх о внутреннюю поверхность его зрачков.
Паскаль кивнул на дверь. Спустя долю секунды она хлопнула, послышался всполошенный бег по лестнице, громыхнула дверь подъезда.
Вернувшись в комнату, Паскаль открыл форточку пошире, прогоняя сизую кобру сигаретного дыма, ползущую под потолком. Сел на край дивана, положил ладонь спящему на грудь. Мужик застонал во сне.
- Твое сердце – матерь твоя, твое сердце – твое прибытие в мир живых… – прошептал Паскаль. – Вот, я открываю твое сердце знанию о твоей крови – смотри же!
Тусклый свет с телефона едва освещает замерзшие пальцы. Очень хочется под крышу, но домой не хочется. Тепло, подаренное бабой Шурой, а более – чаем с булкой, постепенно растворяется бесследно. Чей-то силуэт в темноте, зажженный огонек сигареты… Дни и ночи летят стремительной колесницей, годы вырастают и иссыхают зарослями тростника, время горя и одиночества, ложных друзей и убеждений. Много обмана, много чужой плоти, тщетные попытки получить хотя бы крохи тепла от незнакомых людей, а в обмен – холод и застывший взгляд. А в обмен – фигура в черном одеянии, чья улыбка парит бабочкой в темноте…
- Вера? – хрипло позвал мужчина во сне. А затем вскинулся, закричал, что было сил: – Вера, доченька!..
Паскаль поднялся, оставляя мужика в страшных объятиях сновидения. Погасив везде свет, вышел в коридор и прислонился затылком к стене. Не прошло и нескольких минут, как в замке завозился ключ, дверь открылась, впуская давешнюю девчонку.
Она прокралась мимо, вытягивая шею осторожной антилопой, пришедшей на водопой. Поняв, что в квартире никого, кроме отца нет, облегченно выдохнула и пошла на кухню.
Зажегся свет.
Зашумел чайник.
Паскаль усмехнулся и шагнул за порог.
Замок за его спиной защелкнулся сам собой.