Страшные сказки русского рока: тёмное фэнтези как народный рок-н-ролл

Это была не просто музыка. Это случилось — целый пласт культуры, который взял тёмную архаику славянского фольклора и пропустил её через карнавальный бунт панк-рока, чтобы получить странный, живой и узнаваемый миф. Феномен «Короля и Шута» и их последователей — это ведь не только про гитарные риффы и грим. Это прежде всего про текст, про сюжет, про ту систему образов, которая на удивление точно легла на нерв постсоветской реальности и стала для неё своим, особым языком.

Они появились в тот самый момент, когда старые, ясные нарративы советской культуры рухнули, а новые ещё представляли собой смутную мешанину из западных образцов. И в этот вакуум «Король и Шут» принесли нечто абсолютно своё, укоренённое, но при этом дико актуальное. Они не сочиняли новые миры с нуля — они откопали их, отряхнули грязь и вывели на сцену. Их материалом стал тот самый лубочный, «низовой» фольклор: не канонизированные сказки Пушкина, а былички про лешего, солдатские байки, тюремный фольклор и городские страшилки. Всё то, что жило на обочине «высокой» культуры, в подтексте.

Но гений был не в цитировании, а в карнавальном переосмыслении. Они взяли этих леших, чертей и разбойников и наделили их не мистическим ужасом, а почти бытовой, очень человеческой психологией. Леший в «Леснике» — это уже не дух природы, а мстящий чиновник, бюрократ от леса, трагичная и оттого страшная фигура. Кукла — не оживший ужас, а жертва, существо с травмой. Их мир — это классический бахтинский карнавал, где высокое (смерть, судьба, вечность) намеренно сталкивается с низким, телесным, гротескным (пьянство, уродство, чернейший юмор). И в этом столкновении, в этой грубой, рубленой поэзии и рождалась та самая пронзительная, неуютная правда.

> «Я это видел! / Как бессонница в час ночной / Меняет, нелюдимая, облик твой. / Чьих невольница ты идей? / Зачем тебе охотиться на людей?» («Кукла колдуна»)

Эти строки — квинтэссенция их метода. За сказочным сюжетом о ожившей кукле скрывается мучительный вопрос о природе зла, о порабощении чужой волей, о том, что монстр — это часто чья-то жертва. Они не пугали — они рассказывали. И в этих рассказах про обречённых героев, неправедных королей и вечный, безысходный круговорот насилия вдруг узнавалась атмосфера 90-х со всеми их абсурдом, жестокостью и потерей ориентиров. Их герой, запертый в проклятом замке собственной судьбы, мог воскликнуть: «Всё происходит, как в страшном сне, / И находиться здесь опасно мне!» («Кукла колдуна») — и в этом был слышен отзвук коллективного ощущения ловушки, в которую превратилась новая реальность.

Поэтому наследие их оказалось таким живучим. Последователи взяли не звук, а прежде всего этот культурный код, эту систему, и начали применять её к новым контекстам. «Сказки Чёрного Города» совершили, пожалуй, ключевой поворот: они перенесли эстетику из условного сказочного леса в пространство постсоветского города. Их чудовища — это призраки заводов, бесы урбанизации, страхи, рождённые в бетонных дворах-колодцах. Их фэнтези стало урбанистическим, а значит — ещё ближе. Проект «КняZz» Андрея Князева — это путь вглубь, лирическая рефлексия. Здесь карнавал стихает, и на первый план выходит меланхолия, философская притча, балладная грусть. Это взгляд создателя на свой же мир, но уже изнутри, с другой интонацией. А что сейчас? Новое поколение наследников уже вряд ли будет столь прямолинейно цитировать готические замки и топоры. Культурный код, созданный «Королём и Шутом», — живой. Он мутирует. Возможно, он уже прорастает где-то в текстах современных рэп-исполнителей, обращающихся к мрачным уральским мифам, или в инди-играх с их lovecraftian-ужасом на славянской почве.

Суть не в букве — в духе. В этом сплаве архаического сюжета, социальной сатиры, карнавального гротеска и чёрного юмора. В способности говорить о самых сложных, травматичных вещах не прямым текстом, а языком аллегории, которая от этого становится только острее. Это был бунт, сформулированный как сказка, и в его основе лежал яростный, панковский крик: «Презираю этот мир! / Миром его называть не хочу» — строчка, атрибутируемая группе и отражающая самую суть их протеста.

В итоге, «страшные сказки» русского рока — это успешная, громкая попытка создать новую мифологию из обломков старой. Не эскапизм в фэнтезийные миры, а наоборот — болезненное, но честное проецирование коллективных страхов и травм на ткань сказки. Это способ рефлексии, который оказался удивительно точен. И пока этот способ находит отклик — пока кто-то видит в истории о мстящем леснике или вечном скитальце не просто сюжет для песни, а часть общего культурного опыта, — этот странный, шумный и бесконечно важный карнавал продолжается.

> «Быть таким, как все, с детства не умел. / Видимо, такой в жизни мой удел».

Эта исповедальная строчка, приписываемая группе, — может быть, главный ключ. Их история — это история одиночек, не вписывающихся в «нормальный» мир, и поэтому создающих свой. Его маски могут меняться, но песня — та самая, про нашу общую, тёмную и настоящую сказку — ещё не допета.