Почему название романа "Forma servetur" на латыни

Иногда название приходит раньше текста. Иногда остаётся после него, как след, который невозможно стереть, не повредив поверхность.

С моим новым романом Forma servetur было именно так.

Мне несколько раз осторожно, без упрёка задавали вопрос: 

Почему латынь?
Зачем язык, который давно перестал быть живым?
Не проще ли было назвать повесть по-русски? Ведь это ясно, прямо, без дистанции?

Наверное, проще.
Но тогда это была бы другая история.

Латынь — это язык, который больше не говорит с нами напрямую. Он не спорит, не убеждает, не оправдывается. Он фиксирует. Сохраняет. Оставляет след. Именно поэтому веками её выбирали там, где нужно было удержать форму закона, веры, клятвы, порядка. Выбирали даже тогда, когда менялись города, эпохи и сами люди.

Фраза Forma servetur  буквально переводится как «да будет сохранена форма».

Эта фраза не звучит как приказ, но и не как просьба. В ней нет эмоции, только необходимость. Так говорят не с человеком. Так говорят с миром, когда боятся, что он может рассыпаться.

В романе форма — это не абстракция. Это привычка. Порядок. Традиция. Семейная линия. Решения, которые принимают «потому что всегда так было». Форма делает жизнь возможной. Без неё всё превратилось бы в шум. Но у формы есть странное свойство. Если её слишком беречь, она начинает вытеснять того, ради кого была создана.

Мне хотелось, чтобы это напряжение было слышно уже в названии.

Русское название сразу требовало бы ответа. Объяснения. Позиции.
Латынь позволяет оставить вопрос открытым.

Она создаёт дистанцию. Ту самую дистанцию, с которой видно, как одни и те же формулы кочуют сквозь века, меняя содержание, но сохраняя структуру. Как страх перед хаосом снова и снова приводит к желанию всё упорядочить до последнего жеста, до последнего выбора.

Forma servetur — это не утверждение и не лозунг.
Это сомнение, застывшее в форме правила. И, возможно, это честнее всего по отношению к теме.

Мне интересно, как вы это чувствуете.
Нужно ли названию быть сразу понятным? Или оно имеет право быть медленным, как сама история?
Помогает ли латынь почувствовать масштаб времени или, наоборот, отталкивает?

Я буду рад услышать ваше мнение — как читателей и как авторов.
Потому что разговор о сохранении формы всегда оказывается разговором о том,
что мы готовы сохранить и чем готовы ради этого пожертвовать.