Мордаунт. Немного информации к размышлению

Джон Фрэнсис Винтер, более известный как Мордаунт. Сын миледи. Единственный персонаж трилогии Дюма, вызывающий у меня какую-то симпатию. Так уж вышло. В нашем романе "Солнце и тени" мы придумали ему сына, Джона Фрэнсиса - младшего, но сейчас поговорим о папеньке. Что он за человек? Встречалось мне замечательное мнение, что он-де - "религиозный фанатик"... Давайте посмотрим текст.

1. Биография.

По его собственным словам до пяти лет его растила кормилица-француженка, потом средства на его содержание перестали поступать и его выкинули на улицу. Он плакал и просил милостыню, пока его не подобрал некий протестантский священнослужитель из Кингстона, который воспитал его на протестантский лад. Это все, что мы о нем знаем. С его собственных слов.

Что можно сказать? Не будем подозревать джентльмена во лжи, но рассказ его явно содержит лакуны.

Чисто физически Джон Фрэнсис производит впечатление дворянина. Вот как д'Артаньян описывает палача Карла Первого, человека в маске:

Он не солдат. У него не вышколенная походка пехотинца и не такая развалистая, как у кавалериста. У него поступь легкая, изящная. Если я не ошибаюсь, мы имеем дело с дворянином".

Мордаунт прекрасно ездит верхом: 

Это был голос всадника, летевшего на великолепном вороном коне в атаку во главе английского полка, который он в пылу опередил шагов на десять".

и еще:

А монах, оставив кинжал в ране, подбежал к окну, открыл его, спрыгнул на цветочную клумбу, пробрался в конюшню, взял мула, вывел его через заднюю калитку, доехал до первой рощи, сбросил там свое монашеское одеяние, достал из мешка костюм всадника, переоделся, дошел пешком до первой почтовой станции, взял лошадь и вскачь помчался в Париж".

Отлично стреляет: дядюшку он убил на полном скаку одним-единственным выстрелом. Вообще-то, на мой взгляд, из пистолета семнадцатого века так можно попасть разве что случайно.

Еще он замечательно фехтует:

"Д’Артаньян был слишком хорошим дуэлистом, чтобы «щупать» своего противника, как говорят фехтовальщики. Он нанес ему блестящий, сильный удар, Мордаунт парировал его.

— Ага! — воскликнул он, улыбаясь.

Д’Артаньян, не теряя ни минуты, продолжал нападать и нанес Мордаунту новый удар, прямой и быстрый, как молния.

Мордуант парировал и этот удар еле заметным движением конца шпаги.

— Я начинаю думать, что игра будет веселая! — сказал д’Артаньян.

— Да, — проворчал Арамис, — играйте, только держите ухо востро.

— Черт возьми, друг мой, будьте осторожны! — сказал Портос.

Мордаунт улыбнулся.

— Ах, сударь, — воскликнул д’Артаньян, — какая у вас скверная улыбка! Верно, сам дьявол научил вас так отвратительно улыбаться?

Мордаунт ответил только попыткой выбить шпагу из рук д’Артаньяна и нанес ему удар с такой силой, какой гасконец не ожидал встретить в слабом на вид теле. Но он столь же ловко отпарировал удар Мордаунта, и шпага последнего скользнула вдоль его шпаги, не задев груди.

Мордаунт быстро отступил назад.

— А! Вы хотите увильнуть? — вскричал, наступая на него, д’Артаньян. — Вы отступаете? Как вам будет угодно, мне это только на руку: я не вижу больше вашей противной улыбки. Вот мы и совсем в тени. Тем лучше! Вы не можете себе представить, сударь, какой у вас лживый взгляд, особенно когда вы трусите. Поглядите на меня, и вы увидите то, чего вам никогда не покажет ваше зеркало: прямой и честный взгляд.

Мордаунт ничего не ответил на этот поток слов, быть может, не очень деликатных, но обычных у д’Артаньяна, у которого было правило отвлекать своего противника. Мордаунт все время отражал удары, продолжая отступать в сторону; таким образом ему удалось наконец поменяться местами с д’Артаньяном.

Он все улыбался. Эта улыбка начала беспокоить гасконца.

«Вперед, вперед, надо кончать, — говорил себе д’Артаньян. — У этого негодяя не мускулы, а пружины. Вперед!"

О моральном облике мы поговорим чуть позже, но отмечу, что "негодяй" двадцати трех лет обводит вокруг пальца четырех идиотов за сорок исключительно за счет отваги, выдержки, хладнокровия и высочайшей внутренней дисциплины. И если отвага - качество во многом врожденное, то следующие пункты - результат правильного развития добрых задатков.

А еще он очень прилично разговаривает по-французски - разве что с акцентом, во всяком случае его речь во время первой встречи наводит Рауля на мысль об иностранцах:

— Видите ли, — сказал де Гиш, — он из странствующих монахов, что просят милостыню на большой дороге, пока им не свалится приход с неба. По большей части это иностранцы — шотландцы, ирландцы, датчане".

Однако с Мазарини он говорит безо всяких переводчиков, разговор с мушкетерами также происходит на французском, о чем они сами говорят. Кормилица-француженка ему бы тут помогла, но не особенно: он расстался с ней в пять лет и, если б его специально не учили языку потом, большую часть позабыл бы. У принца Вильгельма Оранского были мать-англичанка и английская гувернантка, леди Стенхоуп, которая растила его до девяти лет. Однако на английском повзрослевший в иной языковой среде принц всю жизнь разговаривал с сильным акцентом. А пять лет - это даже не девять.  

Интересный человек был тот протестантский священнослужитель. С хорошими средствами, которые он зачем-то вкладывал в своего найденыша с улицы вместо того, чтобы отправить мальчика помогать на кухне, а потом, лет этак в десять, - в ученики к трубочисту или там гробовщику, как другого персонажа. :) 

2. Облико морале

Ну, для начала, наш герой выглядит как "типичный пуританин", но не является им. Кромвель совершенно не скрывает от него, что презирает пуритан:

— Вы, кажется, назвали меня милордом? — смеясь, спросил Кромвель. — Это не беда, когда мы с глазу на глаз, но остерегайтесь, чтобы это слово не вырвалось у вас перед нашими дураками пуританами".

Он вообще чужд всякого религиозного фанатизма. Его мотивы чисто личные. Он не забывает об этом сам и не дает забыть окружающим. Когда один из его кавалеристов обзывает Карла Первого "Навуходоносором", Мордаунт возражает:

— Как вы сказали, Навуходоносор? — спросил Мордаунт с ужасной улыбкой. — Нет, это Карл Первый, добрый король Карл, который обкрадывал своих подданных, чтобы наследовать их имущество".

Мог бы и промолчать, вообще-то. Из политических соображений. Не промолчал. Не счел необходимым. То ли его положение достаточно крепкое, что свои мотивы он особо не скрывает. То ли он просто не может заткнуть фонтан. На мой взгляд, второе ближе к истине. Об этом еще поговорим.

Против короля он выступил из личной мести и убил его тоже - из личной мести, о чем и сообщает Кромвелю:

— Возможно, — возразил Мордаунт, — что это был какой-нибудь личный враг короля Карла, давший слово отомстить ему и выполнивший свой обет. Быть может, это был дворянин, имевший важные причины ненавидеть павшего короля; зная, что королю хотят помочь бежать, он стал на его пути, с маской на лице и с топором в руке, — не для того, чтобы заменить палача, но чтобы исполнить волю судьбы".

У него нет никаких отвлеченных идейных мотивов. Но его месть для него сама по себе - идея. Нечто много большее, чем просто желание восстановить некую локальную справедливость.

И мы плавно переходим к следующему его качеству: он чрезвычайно озабочен своей персоной и склонен считать себя центром Вселенной. Судите сами. Разговор с Мазарини, к которому Кромвель отправил его с поручением, он начинает с того, что сообщает ему о своих несчастьях:

— Вы очень молоды, господин Мордаунт, — сказал он, — для трудной роли посла, которая не удается иногда и самым старым дипломатам.

— Монсеньор, мне двадцать три года, но ваше преосвященство ошибается, считая меня молодым. Я старше вас, хотя мне и недостает вашей мудрости.

— Что это значит, сударь? — спросил Мазарини. — Я вас не понимаю.

— Я говорю, монсеньор, что год страданий должен считаться за два, а я страдаю уже двадцать лет".

И дальше начинает рассказывать, как он бы мог иметь шесть миллионов (интересно, чего?)

Совершенно посторонний кардинал спросил Мордаунта буквально: "как дела?" - и тот начинает обстоятельно рассказывать, как у него дела. Явно не думая о том, что Мазарини он вообще не интересен, да и разевать лишний раз варежку в его положении - не след. Что Мазарини пытается у него что-то выведать, а надо бы выведать что-нибудь у Мазарини самому. Плюс, впечатления всегда субъективны... Но лично как-то в упор не верю в несчастных двадцать лет людей, которые так себя ведут. На мой взгляд, несчастья как раз быстро отучили бы гражданина языком трепать без дела.

Он плохо играет простолюдина. В своих ужасных страданиях он явно не привык к мысли, что им помыкают, что его отвлекают, что его временем распоряжаются какие-то посторонние люди. На предложение Рауля и де Гиша ехать исповедовать палача Мордаунт реагирует неадекватной в его положении агрессией, за которую едва не огребает неприятностей.

— Позвольте вас спросить, — с обычной вежливостью обратился к нему Рауль, — вы священник?

— А вы зачем спрашиваете? — безразлично, почти грубо ответил монах.

— Чтобы знать, — надменно ответил де Гиш.

Незнакомец ударил мула пятками и продолжал свой путь.

Де Гиш одним скачком очутился впереди него и преградил ему дорогу.

— Отвечайте, — сказал он. — Вас спросили вежливо, а каждый вопрос требует ответа.

— Я полагаю, что имею право говорить или не говорить, кто я такой, первому встречному, которому вздумается меня спрашивать.

Де Гиш с великим трудом подавил в себе яростное желание пересчитать кости монаху.

Он - один. Они - два молодых вельможи. Ему неохота иметь с ними дело и он совершенно естественным для себя, видимо, образом ведет себя так, словно имеет полнейшее право их послать. Словно это его слуги могут прописать им палок за неуважение к милорду.

Еще он высокого мнения о себе и не стесняется напоминать о своих заслугах. Вот чудный разговор с Кромвелем:

— Вы не забыли, генерал, что мне первому пришла в голову мысль вступить в переговоры с шотландцами о выдаче короля?

— Да, эта мысль была ваша. Я еще не настолько презираю людей.

— Был ли я хорошим послом во Франции?

— Да, вы добились от Мазарини всего, чего я хотел.

— Не защищал ли я всегда горячо вашу славу и ваши интересы?

— Пожалуй, даже слишком горячо: в этом я вас только что упрекнул. Но к чему такие вопросы?

— Я хочу вам сказать, милорд, что настала минута, когда вы одним словом можете вознаградить меня за всю мою службу.

И еще чудесное, оттуда же:

— Вы исполните мою просьбу, милорд?

— Посмотрим сначала, в чем она состоит.

— Когда вы говорили мне: «Вам предстоит исполнить одно поручение», разве я отвечал вам: «Посмотрим сначала, в чем оно состоит»?

— Но если ваше желание окажется неисполнимым?

— Когда вы приказывали мне что-нибудь исполнить, отвечал ли я вам хоть раз: «Это невозможно»?

Это при том, что он вообще-то не собирается просить у Кромвеля ничего такого, чего тот не дал бы ему - и прекрасно знает об этом. На мой взгляд, жизнь, реально проведенная в лишениях и несчастьях, очень рано отучила бы Джона Фрэнсиса Винтера, именующего себя Мордаунтом, от манеры так разговаривать с вышестоящими, начальством, вообще людьми вроде Кромвеля.

Что еще? Он вроде бы умен. Во всяком случае, Кромвель говорит о нем, что:

 с тех пор как я вас знаю, вы не только исполняли ваш долг, но, более того, были верным другом, искусным посредником и отличным солдатом.

У него быстрый, живой ум. Его общение с Кромвелем говорит о том, что он быстро соображает и умеет подстраиваться под реакцию собеседника. Генералу не понравилось то, что Джон-Фрэнсис убил своего дядю. Тот, видимо, что-то зная о начальстве, не заикается о своей Великой Мести, но плетет, как принес дядю на алтарь Отечества:

— Когда господь повелевает, — сказал Мордаунт, — нельзя рассуждать. Авраам поднял нож на Исаака, который был его сыном.

— Да, — сказал Кромвель, — но господь не допустил этого жертвоприношения.

— Я смотрел вокруг себя, — отвечал Мордаунт, — но нигде не видел ни козла, ни ягненка, запутавшегося в кустах."

Потом явно замечает, что Кромвель все равно не в восторге и просит отдать ему пленных, потому что они - его друзья. Вообще показательно, что Кромвель в курсе личных обстоятельств своего подчиненного, но явно ничего не знает о его страстном желании страшно мстить.

Он вообще-то благороден. Воздает должное врагу, признавая, что французы сражались как герои, а Карл Первый в плену "полон достоинства". Г.г. мушкетеры этой куртуазии чужды, для них Мордаунт - "сатанинское отродье", "ехидна" и т. д. и т. п. Он в принципе не жесток. Возможно, это утверждение кажется странным, но подумайте о том, что у Джона Фрэнсиса нет мысли о том, что дядюшку Винтера можно было бы не стрелять, а поручить взять живьем, тихонько отволочь в ближайший лес и там неспешно так, обстоятельно напомнить и про маму, и про деньги, и про то, как слуги милорда выставили племянника... От романного Кромвеля Мордаунт бы эти художества попросту скрыл, как скрывает свою личную ненависть. Кромвель исторический сказал бы, что Господь в неисповедимой Своей мудрости избрал Джона орудием Своего гнева и поздравил бы своего секретаря с тем, что тот имел честь побывать Дланью Божьей, сдобрив эту глубокую мысль парой подходящих случаю цитат из Ветхого Завета. В общем, Мордаунт бы это проделал вполне безнаказанно. Если б захотел.

При этом он по природе своей довольно злой. Не отказывает себе в удовольствии причинить взятому в плен Карлу Первому еще немного боли, сказав, что Винтер - "там же, где и Стаффорд!" - человек, которого король сдал. И тут обращает на себя внимание то, что он ведь ничего не выдумывает, не клевещет. Ему важно сделать врагу бяку, но при этом ему очень хочется, чтобы оно было еще и справедливо.

Он не жадный. Когда д'Артаньян требует денег за пленников, он не пытается увильнуть, взяв утром стулья и зажав вечером деньги, как сделали бы на его месте многие современники.

Но в общем многие его прекрасные качества нивелируются тем, что он завернут на личной мести. Личная месть для него - идея. Он на самом-то деле не любил свою мать и не мог ощущать никакой потери - он видел ее, по собственному признанию, раза три, остальное - допридумывал. У него, на мой взгляд, после эпизода с кормилицей явно была совершенно нормальная, богатая и благополучная жизнь, в которой воспитатели еще и относились к нему снизу вверх. Иначе он бы давно усвоил, что не надо дерзить вельможам на дороге, не надо болтать с Мазарини так, словно ему есть до тебя дело (никому нет - и это уже хорошо!); не надо напоминать Кромвелю о своих заслугах - такие люди не любят быть обязанными и благодарными (Дюма о неблагодарности начальствий пишет постоянно). Идея личной мести роднит Мордаунта с другим персонажем Дюма - графом Монте-Кристо. Причем ему, как и Монте-Кристо, важно не просто отомстить лично за себя и вернуть свое достояние, свои шесть миллионов. Человек он, очевидно, прибедняющийся, но совсем не бедный: полевые командиры в английскую гражданскую, тем более на раннем ее этапе, собирали войска из своих арендаторов и слуг. Да и никаких "шести миллионов" у него давно уж нет: дядюшка Винтер все присвоенные  деньги отдал королю. И Мордаунт об этом знает: не зря он говорит, что Карл его "обокрал". Нет, ему важно "исполнить волю судьбы" - чтобы его месть была еще и справедливой, санкционированной откуда-то сверху. И погибает он, потому что не может принять раскаяние врага и простить его, хотя бы отчасти. Граф де ла Фер ведь раскаивается - не во зле, которое он причинил матери, но во зле, которое невольно причинил сыну:

— Угрызения совести? — подхватил Атос. — Я договариваю вашу фразу, мой друг. И да и нет. Я не испытываю угрызений совести, потому что эта женщина, как я полагаю, заслужила понесенную ею кару. Потому что если бы ее оставили в живых, она, без сомнения, продолжала бы свое пагубное дело. Однако, мой друг, это не значит, чтобы я был убежден в нашем праве сделать то, что мы сделали. Быть может, всякая пролитая кровь требует искупления. Миледи уже поплатилась; может быть, в свою очередь, это предстоит и нам.

— Я иногда думаю то же самое, Атос, — сказал д’Артаньян.

— У этой женщины был, кажется, сын?

— Да.

— Вы слыхали о нем что-нибудь?

— Ничего.

— Ему, должно быть, теперь двадцать три года, — прошептал Атос. — Я часто думаю об этом молодом человеке, д’Артаньян.

— Вот странно. А я совсем забыл о нем.

Атос грустно улыбнулся.

— А о лорде Винтере вы имеете известия?

— Я знаю, что он был в большой милости у короля Карла Первого.

— И вероятно, разделяет его судьбу, а она в настоящий момент печальна. Смотрите, д’Артаньян, — продолжал Атос, — это совершенно совпадает с тем, что я сейчас сказал. Он пролил кровь Страффорда. Кровь требует крови. А королева?

Дюма буквально противопоставляет логику Нового завета логике аристократического общества. Мордаунт как настоящий аристократ мстит за мать не потому, что ее смерть была противоправна, а потому что она была его мать. Своя. Человек клана. Он себя, конечно, постоянно накручивает эмоционально, но вообще-то он видит в этом свой долг: его кровь нельзя пролить безнаказанно. 

Возможно, кому-то покажется странным, что человек аристократического происхождения одевается палачом. Я как раз не вижу в этом ничего странного. Он просто представитель той разновидности знати, которая сама себе Бог, царь и воинский начальник. Сама себе устанавливает честь, мораль и закон. 

Атос внезапно проникается евангельской идеей и хочет остановить череду насилия, поставить точку. Великое дело: Мордаунт, воспитанник священника, который худо-бедно читал Евангелие, мог бы принять помощь, простить врагов и просто отступить. Не признать их правоту - с чего бы? - просто отказаться от мести и предоставить им жить, как живется. Вместо этого он не просто отвергает раскаяние врага, он еще и пытается убить человека, который искренне хотел ему помочь, не имея к тому никаких разумных оснований.

Джон-Фрэнсис Винтер, он же Мордаунт, гибнет, потому что не хуже Монте-Кристо хочет заместить собой Господа Бога. Берет на себя право судить. И, начав с отчасти справедливой мести, доходит до откровенной подлости. А все потому, что забыл: Мне отмщение и Аз воздам!

Аристократ победил воспитанника пастора. А отступил бы в сторону - может, дожил бы до того дня, когда свершилось бы. И сказал бы: "Велик Бог и ничтожен человек. Я-то хотел их всего лишь убить!.." А может быть, отступи он в сторону, конец четверки не был бы так печален? Потому что кровь в итоге потребовала крови. С процентами.

Мы со своей стороны решили пошутить и сказать, что в нашей вампирской истории роман Дюма основан на приколах, которые Аннушка и кое-кто еще рассказывали разным людям. Поэтому папа Джона-Фрэнсиса-младшего у нас старательно читал Священное Писание. Благодаря чему пережил лорда-протектора и вырастил хорошего сына, который пошел по стопам бабушки в лучших ее проявлениях.