Ещё раз о мотивации

Балет мне больше нравится смотреть с балкона, чем из партера. Во-первых, стук пуант не такой оглушительный, во-вторых, лучше виден рисунок танца в массовых сценах. 

Вот то же и с мотивами разных людей: хорошо рассматривать их издалека, даже в ретроспективе, имея для анализа множество данных из разных источников, потому что из первых рядов видно хорошо, но однобоко, а откуда-то из середины зала и вовсе мало что понятно без либретто. 

Поэтому поговорим сегодня об истории, которой уже довольно много лет, касающиеся до неё факты успели вскрыться, а действия привели акторов к логическому завершению. 

Танцевала в петербургском Большом театре великолепная Авдотья Истомина. 

Если кто-то помнит текст "Евгения Онегина", так это та самая, которую Наше Всё упоминает в строках: 

Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой, касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух, из уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

Истомина была особа очень интересная и весьма неясного происхождения: лет шести от роду, когда умерла её мать, в танцевальную школу её привёл какой-то актёр, он же сообщил, что отцом девочки был некий военный и пьяница по фамилии Истомин, ныне покойный. Сама девочка о нём ничего не знала, так что правда это или нет, никто доподлинно не знает, но талантливую девочку условно считали не крепостной, но и не дворянкой. 

А со временем заглядываться на неё стали многие уважаемые и блестяще образованные люди. Например, время от времени гостила в доме князя Шаховского, Александр Грибоедов водил с ней многолетнюю дружбу, Пушкин воспевал, так почему же она довольно долго, года два уже, встречалась с Шереметевым? Нет, не графом Шереметьевым, а Василием Шереметевым, средней руки дворянином, ничем особенно не примечательным офицером. Возможно, потому что Василий вполне серьёзно собирался на Авдотье Истоминой жениться. По крайней мере, не раз и не два заводил в общей компании разговор о морганатических браках и высказывался в пользу оных. Хотя родители его, конечно, были против. 

По этому ли поводу, или по какому-то другому, но однажды балерина со своим возлюбленным крупно поссорились, она съехала на квартиру к подруге, он по служебным делам отбыл из Пертербурга на некоторое время. 

Александр Грибоедов (который, на минуточку, с Шереметевым тоже дружил), после выступления зашёл за Истоминой и на голубом глазу пригласил её в гости на чашку чаю. Своего дома у автора "Горя от ума" никогда не было, на тот момент он жил на квартире ещё одного своего друга, графа Завадовского (как мы видим, в отличие от Чацкого, написанного скорее с Вильгельма Кюхельбекера, чем с самого автора, Грибоедов в построение социальных связей умел и друзей-приятелей у него было порядочно). 

В общем, почему бы и не принять прекрасной барышне приглашение двух благородных донов? Чашка чая чуть подзатянулась, Истомина осталась у Завадовского ночевать и на квартиру подруги вернулась только вечером следующего дня. И совершенно спокойно рассказала потом об этом Шереметеву, с которым помирилась после его возвращения. Мол, не скучала ли ты тут, душечка? Ах, мон шер, до скуки ли было? Репетиции, спектакль. Потом Саша Грибоедов заехал, засиделись у них. Ты же сам знаешь Завадоского, какой он затейник!" 

Собственно - ничего такого. Все они из одной общей компании. Девушка поругалась с одним из друзей. Остальные оказали ей моральную поддержку. Учитывая, что с Шереметевым они помирились, вероятно, ничего плохого о нём там не говорили. Но! Шереметев ВНЕЗАПНО почувствовал себя оскорблённым. Моя женщина ночевала в квартире другого мужчины! 

Бог весть, как так вышло. Одни говорят, Шереметева науськал Александр Якубович, известный бретёр и забияка (и, как вы уже, думаю, догадались, ещё один знакомец Александра Грибоедова. Что называется, не имей сто друзей, а имей один хороший социальный фильтр). 

Другие вспоминают "заклятие" Истоминой. Существует легенда, что прославленная танцовщица для особо приглянувшихся ей зрителей танцевала в костюме Евы, и была при этом совершенно сногсшибательна. Но! Тот, кто лицезрел сей прелестный танец обречён был трагической смерти. И вот будто бы Грибоедов нарочно улучил момент, пока Шереметев в отлучке, уговорил чаровницу порадовать их с графом колдовским зрелищем. Они, масоны, вообще на всякую магию падки. 

Если верить в эту версию, Грибоедов, вероятно, Завадовского тоже надул и любовался Истоминой в одиночестве, а с графом они и правда только чаёк попивали, потому что владелец жилплощади закончил свои дни без всякого пафоса, в отличие от Вазир-Мухтара.

Так или иначе, но Шереметев вызывает Завадовского на дуэль. На пистолетах. Сказать, что граф удивился - ничего не сказать. Во-первых, привёз Истомину Грибоедов. Во-вторых, они просто пили чаёк. В-третьих стреляться из-за какой-то там танцорки аж целому графу Завадовскому совершенно невместно. В причине отказа от дуэли Александр Петрович озвучил именно третью причину (ну или Якубовский Шереметеву так передал, что граф сказанул): 

– Если бы Истомина была женой, сестрой или дочерью Шереметева, – тогда святое дело! Я принял бы его вызов, но из-за сожительниц дерутся только пьяные солдаты да денщики, а мы – дворяне, нам стыдно подражать хамским отродьям.

Якубович истребовал от Завадовского собственноручную записку с текстом: «За Истомину я не дерусь».

(Вообще говоря, это можно было понять и как: "Я на твою пассию не претендую, друг любезный, и пальцем её не трогал, буквально чаю выпили", но уж Якубович красок не пожалел).

И Василий просто рассвирепел. Он, понимаешь, на ней жениться готов, а какой-то граф считает, что волочиться за его красавицей ещё можно, а стреляться уже невместно! 

Не откладывая дела в долгий ящик, Шереметев публично оскорбляет графа, так что на этот раз тот вызов принимает. Однако драться будут не только Шереметев с Завадовским, но и их секунданты: Грибоедов с Якубовичем. Почему так вышло, история умалчивает: то ли Завадовский возлагал некоторую ответственность на Грибоедова за то, что тот его в эту дикую историю втравил, то ли сам Грибоедов терзается чувством вины, то ли Якубович просто так его вызвал за компанию, потому что вообще стреляться любил, и ни для кого это был не секрет.

Стреляют все участники порядочно, так что исход дуэли неоднозначен. Барьер назначен на восемнадцати шагах, сближение до шести. Но едва противники начинают движение навстречу друг другу, Шереметев вскидывает руку и выстрелом отрывает Завадовскому воротничок. С такого расстояния - это явно не рисовка, Завадовский понимает, что его на серьёзных щах собираются убить из-за балерины, которую он, возможно, даже и не уговорил ни на что погорячее чая. И тут уж побоку былые дружеские отношения с Шереметевым, граф подходит на шесть шагов и стреляет приятелю в живот. Тот с криком падает и начинает корчиться на земле. Якубович вытащил из Шереметева пулю и протянул ее Грибоедову, сопроводив достаточно двусмысленным заявлением, что эта пуля - для него. 

Однако дуэль Якубовича-Грибоедова отложена, потому что надо везти Шереметева за оказанием медицинской помощи. Впрочем, это ему ничем не поможет - на следующий день Шереметев умирает. 

Отец Василия так взбешён идиотизмом сына, что лично просит императора Александра не наказывать строго графа за смерть обалдуя, "стрелявшегося из-за танцорки". Выслушав подробные объяснения самого Завадовского, император склонен согласиться - по высочайшему решению признаётся, что граф не превысил пределов необходимой самообороны. Впрочем, убийство есть убийство, формально Завадовского наказывают... ссылкой. Но не в какую-нибудь забытую богом Персию, не на Кавказ, и даже не в деревню, а в... Лондон. Принимая во внимание, что покинуть пределы родины дворянин в принципе мог только с разрешения Государя, эта "ссылка" смотрится скорее как моральная компенсация, и на трагический исход нисколько не тянет. Хотя... как знать, что там у императора было в голове? Может, он считал, что лондонские туманы сродни казням египетским, и англичане эти мозг ложечкой выедать будут! Граф ещё волком взвоет. Завадовский, однако же, не только не взвыл, но счастливо пережил в эмиграции всех участников этой истории, включая императора, после смерти которого на милую Родину даже не рыпнулся. (Если кто верит в мистику, то сие есть вполне однозначное доказательство напраслины, возведённой Шереметевым на бывшего приятеля - ни к каким похабствам граф чаровницу Истомину, видимо, не склонял).

Вторая половина так называемой "четверной дуэли", между Грибоедовым и Якубовичем тоже состоялась, но несколько позже, в Тифлисе. Якубовича на Кваказ сослали как подстрекателя Шереметева к вызову графа Завадовского. И, собственно, сложно было было сделать сему подстрекателю более роскошный подарок: стрелять и ввязываться в драки на Кавказе можно было круглые сутки, а тебя за это не то что не привлекут к ответственности, напротив - в звании повысят. Якубович очень скоро сам мало уже чем отличался от чечена, приобрёл громкую славу и занимал умы современников как личность хотя и мало приятная в общении, но в своём роде романтического склада. Эдакий Пригожин XIX века. 

А Грибоедов просто неосторожно сделал в Тифлисе остановку по пути к новому месту службы. Официально назначение на должность секретаря при царском поверенном в делах в Персии не рассматривалось, как наказание, но принимая во внимание, что с персами на тот момент воевали, а Александр Сергеевич был человеком сугубо штатским, признаком благорасположения властей такие подарки судьбы тоже сложно считать - Грибоедову в Персии не понравилось. (Перед этим, впрочем, его вообще в Америку пытались услать - беспокойный человек, хуже Якубовича. Тот хоть только стреляет. А этот ещё и пишет! Мало ли, что он хочет поехать лекции читать в Дерптский Университет! Такого поди выпусти в приличное место, ославит Отечество на всю Европу!)

Так или иначе, но Якубович был бы не Якубович, если бы не напомнил Грибоедову, что между ними осталось одно не закрытое дельце. 

Стреляться Грибоедов не хотел. Главным образом потому, что искренне сожалел о смерти Шереметева, об испорченной репутации Истоминой, и вообще обо всей этой некрасивой истории, невольной причиной которой он стал. Знал бы, как обернётся, уж, верно, повёз бы с собой "чаёвничать" Катеньку Телешёву, с которой тоже знакомство водил близкое, вероятно, ещё более близкое, чем с Дуней. Впрочем, Катенька барышня была не только красивая, но и общительная, с кем только не дружила. Например, генерал Милорадович, тогдашний губернатор Петербурга, памятные события 14 декабря 1825 года едва не проморгал в её объятиях. Исключительно, конечно, дружеских. 

Условия дуэли были аналогичные. И, как и в случае с Шереметевым, первый выстрел принадлежал инициатору дуэли и сделан был издалека. Но, в отличие от своего покойного друга, Якубович стрелял не просто хорошо, а мастерски. И драку затеял не на эмоциях, а из любви к искусству. Убивать Грибоедова он не хотел (за это и разжаловать могли, а то и похуже что), да и просто не по злобе стрелялся - покуражиться. И не преминул об этом перед выстрелом противнику сообщить: мол, вы, батенька, на пианино бренчать изволите, так вот тишина должна быть в библиотеке. Грибоедов, и верно, был очень хороший пианист, более того, как композитор среди современников он приобрёл едва ли не большую известность, чем как литератор ("Горе от Ума" по соображениям цензуры на сцене не ставили, а вот вальсы и фортепианную сонату вполне себе исполняли во всех салонах независимо от политических воззрений).

Якубович очень метко простреливает Грибоедову кисть левой руки рядом с большим пальцем, рана со временем зажила, но мизинец и безымянный палец так полностью никогда и не восстановили былую ловкость (свело отчего-то их, а не большой), хотя Грибоедов руку специально долго разрабатывал. Так что со стороны он выглядел вполне здоровым, но... играть, особенно публично, стал в самом деле намного реже. 

В общем, понятно, что Якубович забияка и вредина, но убивать его не собирается. Но Грибоедов имел полное право, как Завадовский в своё время, подойти на шесть шагов и всадить пулю в живот человеку, к которому испытывал взаимную неприязнь ещё с университетских времён. Что же он сделал?

Достоверно не известно, был Грибоедов правшой или левшой (а, может быть, одинаково хорошо владел обеими руками). Но Муравьёв, секундант Якубовича, давая показания об этом деле, утверждал, что Грибоедов поднял окровавленную руку и выстрелил в Якубовича, ни на шаг ни приблизившись к барьеру. 

Промазал. Впрочем, учитывая вышеозначенные обстоятельства, может, не особенно-то и целился. 

Так закончилась четверная дуэль. Некоторое время Грибоедов с Якубовичем проживали рядом на Кавказе, но демонстративно больше не общались (что было достаточно непросто, принимая во внимание узкий круг образованного общества). Вильгельм Кюхельбекер между этими двоими в своё время разрывался просто. Грибоедов ему нравился, потому что был, как и Вилли, поэт. А Якубович - потому что такой же вспыльчивый. (Кюхля тоже, чуть что, сразу обижался и в бутылку лез). 

Любопытный факт: и Якубович, и Грибоедов придерживались примерно одинаковых взглядов на окружающую их реальность. Обоим Кавказ глянулся больше столичных балов (в отличие от, например, Лермонтова, который на словах был, конечно, за красоты дикой природы, но на практике при первой возможности возвращался к тем самым светским развлечениям). Оба всерьёз были озабочены тяжкой судьбой крепостных, солдат, которых запарывали, бывало, насмерть, да и вообще условия жизни создавали такие, что в дезертирах у персов недостатка не было - целые военные части из "бывших" русских формировали. И Якубович, и Грибоедов имели также личные претензии к государю-императору. 

Впрочем, почему друг друга они с юности недолюбливали - тоже понятно. Один прирождённый военный, второй до мозга костей статский: вундеркинд, умница, полиглот в очочках, пианист, автор. Можно сказать, расовые враги. 

А, тем не менее, Якубович тоже записки кропал. Не художественные, а вроде публицистических. О перегибах царизма на местах. И жаловался Кюхельбекеру, намекая на учёного Грибоедова: "Единственный человек, кто мог бы мои записки вполне оценить - мой злейший враг". ("Ну и кто ж тебе доктор?" - могли бы спросить мы у Якубовича. Но не спросим. Во-первых, потому что знаем - охота хуже неволи. А во-вторых, он уже умер). 

Потом Грибоедов съездил в Персию, произвёл там сильное впечатление на общественность, подучил местные языки (к свободному владению французским, немецким, английским, итальянским, греческим и латынью добавил персидский, арабский и турецкий), заключил исключительно выгодный для России мир. В благодарность за это Родина отправила его обратно уже в звании полномочного посла и со строгим наказом не возвращаться без ёлки контрибуции, а также российских граждан, угнанных в плен или дезертировавших к персам. Войну с Персией надо было быстренько закончить, потому что впереди ждала новая, более вкусная война - с Турцией, и войска требовались там. 

Персы, вполне ожидаемо, решили, что такой настырный посол и дома никому особо не дорог, а тут ещё и евнух-казначей вспомнил ВНЕЗАПНО о том, что он по происхождению армянин, и в русскую миссию сбежал... Это вообще некрасиво было, столько лет ведь уже, как ислам принял. И из казны, не иначе, что-то с собой прихватил. 

В общем, буквально на денёк объявили русской миссии джихад. Вырезали там всех, кроме второго секретаря - Мальцова. Тот был парень ушлый, умирать очень не хотел, и обещал рассказать государю-императору о том, что Грибоедов сам виноват - нарывался и не учитывал конъюнктуру общества. Императору вообще было не до разборок с персиянами, и, честно говоря, Грибоедов как шибко умный ему тоже не нравился, так что он покладисто кивнул, получил в качестве извинений алмаз (примерно 1/8 часть положенной контрибуции), а остальные долги персам простил. Молодой шах-заде, который извинения в Петерберг привёз, был, конечно, шах-заде, но рождён от мамы-христианки, то бишь нечистой крови, и, строго говоря, на престол претендовать не мог. Его потому и послали: кто знает этих русских? Вдруг, они мстительные, и парня кильнут за своего посла. От того-то одни ошмётки остались. Вообще не факт, что тело, которое в качестве покойного Вазир-Мухтара в Россию возвращали, и которое Пушкин случайно в арбе на горной тропе встретил, из составляющих правильно собрали: Грибоедова разорвали и таскали по отдельности руки, ноги... голову на пике 3 дня носили. Трупы русских потом скидывали в одну заполненную нечистотами канаву (а оттуда уж что выловили потом). Но вот левая рука точно Александра Сергеевича в его могиле похоронена. По характерной травме от пули опознали. Спасибо Якубовичу, удружил. 

Но Петербург не Тегеран, цивилизация! А молодой персидский посланник был хорош собой и экзотичен, так что в светских салонах произвёл настоящий фурор, был всячески обласкан и с миром отпущен восвояси. Дома, правда, его на всякий случай ослепили. Потому что пока он катался, таки умер старый Фетх Али-шах, тот самый дедок, смерти которого и последующей традиционной бойни шах-заде ждали уже давно. Собственно, в ожидании этого события неудачливый евнух-армянин и пытался ноги унести из жерла грядущей гражданской войны. Но это уже совсем другая история. 

А в нашей истории в живых остался Якубович. Получил серьёзную травму головы. Он и раньше не шибко последовательный был, а тут его и вовсе мотать начало. К декабристам записался. И вёл себя до предела странно. Сначала отговаривал Бестужева от решительных действий. Потом, наоборот, обещался лично возглавить захват Зимнего дворца и совершить арест императорской семьи. И действительно, в день восстания повёл войска на Сенатскую площадь. Правда, не Измайловский полк и Морской экипаж, как было по плану, а Семёновский полк. Ну, может, просто решил прихватить первых, кто под руку попался - ему с Гороховой так ближе было. 

А потом он взял и свалил. Сказал, мол, голова болит. (Да, не только у женщин такая отмазка). 

Потом вернулся. Постоял довольно долго рядом с Николаем, пугая того безумным взглядом и общей непредсказуемостью намерений. А потом предложил ему пойти поговорить с товарищами, уговорить их сложить оружие. Николай ответил, мол, валяй. Якубович перешёл через площадь и... произнёс зажигательную речь, призывая восставших "стоять до последнего". 

По итогу огрёб он от всех: и от царя, и от бывших товарищей, все его считали предателем, даже к смертной казни сперва приговорили. Но потом заменили приговор на вечную каторгу. А потом и на не вечную, на 20 лет. И даже на 15 потом (да какая разница, он всё равно раньше помер). Но и декабристы от такого припадочного старались держаться подальше. 

Ну а вы представьте, что у человека в голове творилось: обижен до глубины души он был на императора Александра (того, который его за какую-то дуэль, в которой он к тому же успел побыть только секундантом, на Кавказ выслал). Долго обдумывал планы мести, постоянно бумажку эту с царской резолюцией на груди носил... а царь-батюшка взял и помер совершенно без его участия. 

Само по себе досадно. Но! По закону следующий в очереди на престол Великий Князь Константин (который в момент описываемых событий сидит наместником в королевстве Польском). Сидит он там не просто так, потому что князь Константин это такой принц Эндрю от дома Романовых: из сексуальных скандалов не вылезает. То француженку одну прямо с улицы велел к себе притащить, да изнасиловал так, что она потом на руках у мужа скончалась от потери крови (но нажаловаться успела). Дело замяли, всех собак повесили на адъютанта, который барышню тащил (и мне его не жаль, если честно). После этого Константин вообще решил, что стесняться нечего, и развёлся с женой. Семья вздохнула с облегчением - с катушек слетел, ну и ладно, мало у нас, что ли, Великих Князей? Император Александр написал манифест, в котором своим наследником объявлял брата Николая в обход брата Константина. Но официально о манифесте не объявляли (потому что дело семейное, чего чернь вообще впутывать?) Хранилось "завещание" у императрицы-матери. 

Что могло пойти не так? Ну, например то, что некоторые (в том числе генерал Милорадович) считали, что "Россию завещать нельзя". И чернь, может, и в самом деле можно не спрашивать, а вот дворянство имеет право на своё мнение. "Вас в гвардии не любят" - откровенно намекнул генерал Николаю и настоятельно посоветовал присягнуть старшему брату, бряцая 600 000 штыков. Николай нервно сглотнул и присягнул. Как и сенат, собственно. А Константин (который к тому времени в Польше успел прижиться, жениться на полячке), прислал с младшим братом Михаилом вполне нейтральное письмо к брату, в котором просил оставить за ним Польшу. 

В этой ситуации жальче всех Михаила, который с выпученными глазами скачет между двумя старшими братьями, каждому из которых присягнуло какое-то количество людей, и оба вроде бы и глотки рвать друг другу не намерены, как шах-заде после смерти шахиншаха, но и заявиться в сенат и официально отречься в пользу другого тоже не торопятся. Сидят каждый у себя и выжидают, что будет. 

И тут Якубович. Который, вроде, по инерции за рабочий солдатский класс и против царизма, но тут его товарищи, которых в будущем назовут декабристами, начинают скандировать "За Константина! За Конституцию!" (И я прекрасно понимаю, что, будучи литератором, от такой аллитерации удержаться сложно - классно же звучит).

А он как бы за конституцию, но вот Константина в гробу видал, этого извращенца. Лучше уж Николай. 

А с другой стороны... 

М - мотивация. 

Итак, дорогие друзья, какие выводы мы можем сделать из этой истории? 

Во-первых, выбирать друзей надо тщательнее. Очень мнительных и вспыльчивых лучше держать от себя подальше, а то получится, как у Завадовского. 

Во-вторых, от мистических ритуалов, даже если ты масон высокого посвящения, добра не жди, а то получится, как у Грибоедова. 

В-третьих, прежде чем что-то делать, однозначно определись с целями, и тогда уже избирай подходящие для их достижения средства, а то получится, как у Якубовича. 

В-четвертых, спутника жизни надёжнее выбирать из своего круга, а то получится, как у Истоминой. 

Кстати, Авдотья замуж потом вышла, даже дважды, оба раза за людей не привилегированных сословий. Первый её муж умер от тифа, а второй, драматически актёр по фамилии Экунин, пережил её на несколько месяцев. Сама красавица умерла от холеры. 

Она к тому времени уже оставила сцену (её практически выжили из театра, даже не позволили станцевать прощальный бенефис, как обычно бывало со знаменитыми танцовщицами). Произошло это потому, что император Николай (и сам весьма неравнодушный к балеринам), был отчего-то на Истомину сильно сердит. Ей было уже 37, она жаловалась на боли в ногах, слёзно просила императора отпустить её лечиться "на воды" (за границу, то бишь). Николай в оздоровительной поездке отказал, а вместо этого настоятельно посоветовал дирекции увядающую красавицу уволить. Что и было проделано в кратчайшие сроки.

Почти сразу после увольнения бывшая прима выходит замуж за Экунина, который, на минуточку, младше неё на 21 год, но тоже отличный танцовщик и был когда-то её партнёром на сцене. Он тоже оставляет театр, супруги открыли свою маленькую школу и посвятили себя преподаванию танцев и актёрского мастерства подрастающему поколению. Говорят, жили счастливо и умерли хотя и не совсем в один день, но от одной болезни - супруг заразился от Авдотьи.

Её некролог был очень скромным и вышел почти через год после, собственно, смерти. На могиле значилось: "Евдокия Ильинична Экунина, отставная артистка".