Писатели-фантасты, чьи идеи стали реальностью

Герберт Уэллс – пророк атомного века и мировых потрясений

     Герберт Уэллс, «отец футурологии», не боялся заглядывать в грозное будущее. В «Освобожденном мире» (1914) он впервые в литературе описал «атомные бомбы» – оружие на основе высвобожденной энергии распада. За три десятилетия до Хиросимы Уэллс представил войну, где города стираются радиоактивными взрывами. Его «бомбы» непрерывно тлели, отравляя округу выпадением – пугающе точное предсказание действия реальных ядерных зарядов.        
     Более того, роман предвосхитил и итог: поняв угрозу, человечество устанавливает мировое правительство учёных, чтобы «освободить мир» от войн. Эта утопическая надежда – что глобальная кооперация спасет от апокалипсиса – родилась из ужаса перед собственным изобретением. Спустя годы схожая логика проявилась: после 1945-го реальная ООН стала попыткой сдержать ядерную гонку, пусть и не столь всемогущей, как у Уэллса.

     Пророчества Уэллса сбывались одно за другим. Он предвидел танки ещё в рассказе «Наземные броненосцы» (1903) – за 13 лет до их появления на полях Первой мировой. В романе «Война в воздухе» (1908) он описал разрушительные бомбардировки с дирижаблей, почти за десятилетие до реальных авиаударов. Уэллс не просто гадал технологии – он углублялся в социальные последствия. После атомной войны в его книге люди вынуждены сплотиться перед общей угрозой.

     Как отмечают исследователи,Уэллс «подсказал более реалистичные применения» атомной энергии – от электростанций (он ожидал первую АЭС в 1953 г., реальность – Обнинск, 1954) до синтеза новых элементов. Но главное – он предупредил об оружии, «способном в мгновение ока уничтожить всё созданное человечеством». Спустя годы эти слова гремели эхом – от Манхэттенского проекта до речи Оппенгеймера.

     Примечательно, что идеи Уэллса вдохновили реальных учёных. Венгерский физик Лео Силард в 1932 году прочел «Освобожденный мир» – и задумался, как устроить цепную реакцию. Позже Силард стал одним из отцов атомной бомбы. Фантаст словно зажег спичку в умах ученых, приближая будущее, которого сам страшился. Новое оружие вынуждает властителей или объединиться, или погибнуть. Уэллс верил, что разум ученых укротит пламя Прометея – но XX век показал, насколько труден этот путь.

Иван Ефремов – космический гуманист и тёмные зеркала будущего
     Советский писатель и учёный Иван Ефремов прославился оптимистичной космооперой «Туманность Андромеды» (1957), но его самые поразительные предвидения раскрываются в антиутопическом романе «Час Быка» (1968).
Ефремов перенёс на далёкую планету Торманс мрачную возможность будущего Земли – технократическую диктатуру, погрязшую в стагнации.
     Он предупреждал о контроле над личностью задолго до киберпанка: правители Торманса манипулируют обществом с помощью наркотиков, устраивают жестокие «бои до смерти» для разрядки агрессии населения, строго дозируют знания и свободы.
      Читатели 60-х видели аллюзии на сталинизм и Мао, а сегодня роман звучит как пророчество о государствах с тотальным мониторингом и подавлением инакомыслия.
Этические проблемы, поднятые Ефремовым – цензура информации, социальное расслоение, «ловушки развития» – актуальны и в XXI веке.
      В романе даже есть концепция «Инферно» – научная теория о ловушках, толкающих общество к порабощению, и способах выбраться из этого ада. Разве не об этом спорят футурологи, глядя на современные авторитарные тенденции? Но не только социальные предостережения стали явью. Ефремов, будучи палеонтологом, обладал широтой научного кругозора и сделал ряд технических прогнозов. В «Часе Быка» упоминаются миниатюрные твёрдотельные информационные накопители – «звёздочки». По сути, это описанные за 20 лет до их появления флешки и микрокарты памяти! Сегодня у каждого в кармане эфремовская «звёздочка» – гигабайты на кремниевом кристалле, которые сохраняют нашу информацию.
     В другом месте романа герой носит портативный многофункциональный прибор – как сейчас смартфон. А в «Туманности Андромеды» Ефремов предвосхитил идею электронных библиотек и глобальной базы знаний:
он писал, что «книги будущего перейдут в разряд машинных записей, доступных каждому» – задолго до интернета и Wikipedia. Действительно, сам Ефремов отмечал, что, когда роман еще публиковался, «искусственные спутники уже начали стремительный облёт планеты», подтверждая верность его идей. 

     Ещё одно яркое сбывшееся предвидение – сверхтвёрдый материал «боразон» из «Туманности Андромеды». Ефремов описал некий бор-азотный состав для защиты ракетных двигателей. В 1969 году компания General Electric синтезировала новый кристалл – кубический нитрид бора, соперничающий по твёрдости с алмазом. Как они его назвали? Borazon Совпадение поразительное: слово, выдуманное фантастом, стало торговой маркой реального материала.
     Возможно, инженеры GE читали роман – но скорее тут интуиция большого учёного. Ефремов вообще прослыл провидцем науки: он предсказал открытие антарктических ископаемых углей, и сам их обнаружил; основал новую науку – тафономию. 

     Наконец, Ефремов дал поколению веру в космическое будущее. Его дальние потомки землян в «Туманности…» живут в едином мире, исследуют галактику, преодолели бедность и войны. Эта утопия не сбылась (пока?), но вдохновила тысячи молодых читателей пойти в науку, ракетостроение, IT. Есть легенда, что изобретатель лазерной голографии Юрий Денисюк любил рассказ Ефремова «Тень минувшего» о хранящемся в кристалле «эха прошлого» и даже признавал приоритет писателя в идее, приведшей к голографии.
     Так литература буквально опережает опыт. В  моей «Спирали» тоже звучат эфремовские мотивы: секретные кристаллы, «сдвигающие время», хранятся в спецхранилищах, а ученые мечтают избавить мир от инферно.
     Иван Ефремов верил, что человечество выберется «со дна ада к звёздам» – если будет мудро пользоваться знанием. Его наследие – наше предупреждение и путеводная звезда.

Уильям Гибсон – киберпространство, явившееся из фантазии в нашу жизнь
      Летом 1984 года мир еще не знал слова «интернет», а персональные компьютеры были редкостью. И тут вышел роман «Нейромант» молодого канадского писателя Уильяма Гибсона, взорвавший жанр.
     Гибсон буквально изобрел киберпанк – мрачный техно-мир, где компьютерные сети и виртуальная реальность формируют новую среду обитания человечества. Он подарил нам само слово «cyberspace» – киберпространство, описав его как «коллективную галлюцинацию, ежедневно переживаемую миллиардами… графическую репрезентацию данных всех компьютеров».
     Эта фраза оказалась не просто метафорой, а пророчеством. Гибсон предсказал появление глобальной Сети задолго до WWW и Google. И не только технически: он угадал, что мы почувствуем, погрузившись в неё: отчуждённость, зависимость, одержимость, жажду побега. Читаешь – и мурашки бегут. Ведь так и есть: интернет стал для многих одновременно чудом и ловушкой.
     «Нейромант» рисует будущее: хакеры здесь ковбои виртуальных сетей, корпорации держат власть. Города превратились в единый гигантский мегаполис the Sprawl (в русских переводах его называют «Муравейником»). Все эти образы стали каноном. Гибсон увидел эру информации: кражу данных, киберпреступность, виртуальные деньги – за десятилетия до криптовалют и кибератак.
     Его герой Кейс взламывает «Матрицу», подключаясь мозгом к Сети. Задолго до фильма «Матрица» (кстати, само слово взято у Гибсонa) он описал VR-погружение, как в современных нейроинтерфейсах. Сегодня VR-гарнитуры и метавселенные – реальность: мы создали виртуальные миры, в которые уходим, как персонажи Гибсона, иногда теряя связь с телом. Автор прямо предупреждал: «Будущее изменит тебя». В 1980-е это звучало дико, а сейчас миллионы живут в соцсетях, чувствуют «фантомные вибрации» смартфона – тело и сознание уже наполовину в цифре.
     Предвидел Гибсон и новую культуру. Он показал общество, где высокие технологии соседствуют с улицами, полными наркотиков и кибер-имплантов. Термин «киберпанк» – от «cybernetics» + «punk» – точно лег на мировую культуру: от тёмных переулков Лос-Анджелеса до токийских неоновых вывесок.
     Сегодня этот стиль повсюду, от моды, до видеоигр (Cyberpunk 2077 – прямая отсылка). Но важно, что Гибсон не романтизировал прогресс. Его киберпространство – место опасное, под властью мегакорпораций. Он показал, как капитал и технологии могут построить новый феодализм. Разве не схоже с нашим временем, где IT-гиганты мощнее государств? Медиа-доминация, технократия, сращение человека и компьютера – всё это реальность big tech.
     Любопытно, что Гибсон, не умел программировать. Но интуиция не подвела. «Нейромант» получил все высшие награды в области научной фантастики — первый «хэт‑трик»: премии «Хьюго», «Небьюла» и имени Филипа К. Дика.
      А главное, он перепрошил наше воображение. После него иначе стали думать об ИИ. В книге появляются «сверхискины» — предтечи нынешних дискуссий о сингулярности. Его «Уинтермут» и «Нейромант» — два ИИ, стремящиеся слиться в новую форму жизни, — перекликаются с современными страхами: «А что, если нейросети обретут волю?»
*Сверхискин» = «сверхразумный искусственный интеллект», вышедший за рамки программирования и способный к саморазвитию. Это не научный термин, а образное обозначение из фантастики, которое прижилось в разговорах о будущем ИИ.
      Гибсон заставил задуматься об этом ещё в 1984 году. Как позже заметил Брюс Стерлинг: «Гибсон дал нам слова, чтобы говорить о мире, к которому мы мчались». Сегодня Уильяма Гибсона цитируют даже в научных статьях по кибербезопасности, а термин «киберпространство» есть в официальных доктринах стран. Его творчество – яркий пример, как фантазия становится реальностью, сначала в головах, потом на практике.

Чайна Мьевиль – «невидимые» города и тайны, которые мы не замечаем
     Чайна Мьевиль, британский мастер «новой странной» фантастики, не столько предсказывал гаджеты, сколько обнажал социальные абсурды нашего мира.
     Его знаменитый роман «Город и город» (2009) представляет две вымышленные страны – Бежель и Уль-Кома – которые физически находятся на одной территории, переплетены улицами и кварталами, но разделены в сознании жителей. Граждане обязаны «не видеть» все, что относится к соседнему городу: иной архитектурный стиль, чужих людей – даже если те стоят в двух шагах.
     За непроизвольный взгляд на «чужака» грозит страшное наказание тайной организацией Брич. Эта завязка звучит как фэнтези, но приглядимся к реальности: разве нет городов, где бедные трущобы сосуществуют с элитными кварталами, и обитатели фактически «не замечают» друг друга?
     Вспомним разделённый Иерусалим, Никосию с турецкой и греческой частями, Белфаст с католиками и протестантами – да даже социальные «пузырьки» Нью-Йорка, где человек из Гарлема для жителя Верхнего Ист-Сайда – почти призрак.
     Мьевиль метафорично изобразил ту самую выборочную слепоту, к которой людей приучают границы и предрассудки. Его «Брич» – аллегория тайной полиции или глубинного страха, заставляющего нас отворачиваться от чужого. С момента выхода книги критики сравнивали ее с Берлином времён стены, с параллельными реальностями Белграда и Приштины, и даже с Лондоном, где Сити и беднейшие районы соседствуют, но почти не пересекаются.
     Что поразительно – спустя несколько лет после публикации «Города и города» термин «unsee» (развидеть), придуманный Мьевилем, вошёл в лексикон урбанистов и психологов. Им описывают феномен, когда горожане игнорируют неприятные сцены – бездомных, грязь, конфликт – чтобы сохранить комфорт. Мьевиль довёл этот принцип до экстремы. И хотя буквально такого города нет, идея оказалась слишком реальна. В 2018 году BBC даже сняло мини-сериал, а зрители обнаружили, что принцип «не видеть» они и сами применяют ежедневно.
     Другие произведения Мьевиля тоже резонируют с реальностью. В «Вокзале потерянных снов» (2000) он создал индустриальный мегаполис, полный угнетённых существ – эдакий викторианский Лондон на стероидах, отражающий проблемы иммигрантов и рабочих.
     Его «Шрам» (2002) – про город-плавучий остов из сотен кораблей, где беженцы строят новую жизнь, – читался как гротеск, а теперь напоминает кадры гигантских мусорных плавучих островов в океане или автономные морские сообщества Seasteading. А роман «Посольский город» (2011) исследует язык, который влияет на мышление – накануне десятилетия обсуждений, как манипуляции языком (новояз, политкорректность, фейк-ньюс) меняют общество.
     Мьевиль, марксист по взглядам, часто преломляет реальные политические конфликты в фантастические формы. «Железный Совет» (2004) переосмысляет тему революции и колониализма – вышел как раз во время глобальных протестов против войн 2000-х.
      Его книги полны «забытых знаний», мистических артефактов и секретных организаций – всё это, при внешней экзотике, отражает ощущение, что в нашем мире за фасадом тоже многое скрыто.
Мьевиль своими образами предупреждает: мы часто не видим правды, потому что нас так научили. И его фантастика, пожалуй, учит «смотреть дважды».
Аркадий и Борис Стругацкие – Зона отчуждения и другие фантазии, воплотившиеся в жизнь
     Братья Стругацкие, классики советской НФ, нередко опережали реальность в самых неожиданных деталях. В повести «Пикник на обочине» (1972) они придумали загадочную Зону – место на Земле, где после визита инопланетян остались аномалии и артефакты. Вокруг Зоны возведен кордон, а смельчаки-нелегалы проникают туда за трофеями – их называют «сталкерами».
     Спустя 14 лет после выхода книги мир столкнулся с пугающим эхом этого сюжета: в 1986 году случилась авария на Чернобыльской АЭС, и вокруг неё образовалась реальная Зона отчуждения. Туда тоже нелегально пробираются люди в поисках острых ощущений – и они позаимствовали имя у героев Стругацких. Сегодня «сталкерами» называют гидов и искателей в Чернобыльской зоне.
     Фантастическая метафора стала буквальной: заброшенный город Припять, ржавеющие игрушки в детском саду – всё это выглядит словно декорации к «Пикнику…». Термин Стругацких прочно вошел в язык (благодаря фильму Тарковского «Сталкер» и серии игр S.T.A.L.K.E.R.), а с ним и идея, что человек может столкнуться с неизвестным на родной земле. Разве они не предугадали постапокалиптический туризм и тягу некоторых к рискованному сафари на границе запретного?
     Ещё одно сбывшееся пророчество – тотальный контроль через излучение, описанный в романе «Обитаемый остров» (1969). Герой обнаруживает, что диктаторы на планете Саракш промывают мозги населению, облучая город «башнями излучателей» и внушая либо покорность, либо ненависть к врагу. Тогда это читалось как аллегория пропаганды.
     Но в XXI веке технологии directed energy и психологического воздействия продвинулись пугающе далеко – от военных «гуменгенов» (СВЧ-пушек для разгона толпы) до тонких алгоритмов соцсетей, способных манипулировать эмоциями миллионов. Мы видим, как медиа «башнями» транслируют нужные чувства – страх, гнев, лояльность – не прямым импульсом в мозг, но порой с не меньшей эффективностью.
     Стругацкие, жившие в эпоху тоталитарной цензуры, предвидели наступление эпохи информационного оружия. Сегодня, когда говорят о когнитивной войне и цифровой диктатуре, невольно вспоминается их Председатель из «Обитаемого острова», держащий народ в ежовых рукавицах с помощью незримых волн.
     Также братья удивительно точно ухватили крах экологии и техноутопии потребления. В романе «Хищные вещи века» (1965) они изобразили общество будущего, погрязшее в потребительстве и наркотическом бегстве от реальности. Там фигурирует устройство «радостотворец» (аналог современных антидепрессантов и допинга), а люди одержимы шопингом и аттракционами, пока мир вокруг катится к упадку.
     Советский читатель видел в этом сатиру на Запад, но, оглянувшись сейчас, мы узнаём и себя: эпоху бесконечного потребления, кредитов, рекламного зомбирования. Реклама везде, люди добровольно ускользают в виртуальные удовольствия – как у Стругацких герои погружаются в иллюзорные сны.

     Их предупреждение из повести «Хищные вещи века» оказалось поистине пророческим. Любопытно, что критика общества потребления, столь актуальная сегодня, впервые прозвучала у Стругацких: ещё в 1964 году они показали опасность мира, где материальные блага заменяют смыслы. Хотя термин «потреблятство» появился позже, их анализ потребительского мышления предвосхитил современные дискуссии.
     При этом Стругацкие не ограничивались предостережениями — они предлагали альтернативу. В их «Мире Полудня» человек стремится не к обладанию, а к творчеству, познанию и служению общему делу. Этот оптимистический образ остаётся не менее важным, чем их критика.
      В «Полдень, XXII век» (1961) они описали планшеты-переводчики, видеозвонки, работающие онлайн энциклопедии. Всё это стало обыденностью: от Google Переводчика до Википедии. В повести «Малыш» (1971) фигурируют биомиметические костюмы для давления – сегодня подобные скафандры (МКС «пингвин») реально используются космонавтами.
     Стругацкие творчески развивали идеи предшественников (в их «Понедельник начинается в субботу» есть и прототипы 3D-принтеров, и даже «виртуальная реальность» через магическое зеркало).

     Но главная их заслуга – прогноз поведения общества перед лицом чудес. Они спрашивали: что сделает человек, встретившись с непостижимым? В «Пикнике…» он пойдет воровать в Зону. В «За миллиард лет до конца света» (1977) неведомые силы станут гасить прогресс, лишь бы не допустить скачка знаний.
     Стругацкие предположили, что Вселенная сама против «преждевременных» открытий – и этой идеей, без указания на космос, часто объясняли загадочные провалы советских проектов.
      Братья Стругацкие дали нам язык для осмысления современной реальности – от «зоны отчуждения» до «прогрессорства» (вмешательства в развитие других). Их фантазии стали частью культурного кода, а порой – и обыденного мира. Мы уже живём среди вещей, о которых они писали с недоверчивой усмешкой.
      Пожалуй, теперь не хватает только Полуденного «Мира Полдня» – светлого, разумного, где технологии в руках гуманных людей. Но эту эстафету подхватили новые авторы…

Сергей Лукьяненко – виртуальная реальность и генетические решения, о которых он предупредил
      Российский фантаст Сергей Лукьяненко известен широкой публике по «Ночному Дозору», но задолго до него он предвидел ключевые технологические тренды. В 1996 году, когда большинство людей лишь осваивали электронную почту, Лукьяненко выпускает роман «Лабиринт отражений».

     В нём описан Диптаун – блистательный виртуальный город, где кипит жизнь миллионов, созданный после изобретения метода погружения в виртуальную реальность без громоздкого оборудования. Герои «ныряют» в киберпространство так глубоко, что ощущают его как настоящий мир, с полным погружением чувств. Фактически автор смоделировал метавселенную за четверть века до Марка Цукерберга.  В эпоху, когда интернет был медленным и текстовым, эта идея казалась фантастикой. Но уже через несколько лет вышел фильм «Матрица», а к 2020-м VR-технологии шагнули далеко: шлемы виртуальной реальности, онлайн-игры с аватарами, целые виртуальные «города» в серверных мирах.

     Лукьяненко предвосхитил культуру погружения: сейчас существуют VRChat, “вселенная” Second Life, где люди общаются от первого лица, и концепция полной нейро-«нырялки» – лишь вопрос времени. Он даже предусмотрел проблему: в романе большинство людей не могут сами выйти из виртуала (требуются специальные «точки выхода» или таймер). Реальность отстаёт, но психологическая зависимость от онлайна налицо – многие и не хотят «выныривать».
     Ещё удивительней, что «Лабиринт отражений» появился на 3 года раньше «Матрицы». Лукьяненко зачастую опережал мировую волну: его повесть «Линия грёз» (1995) – одна из первых в РФ киберпанк-историй; «Атомный сон» (1992) – предвосхитил разговоры об этике искусственного интеллекта.                                                                                                В романе «Геном» (1999) он выдвинул спорную идею генетически модифицированных людей, выведенных для определённых профессий (пилоты, бойцы, куртизанки) с запрограммированными наклонностями. В те годы геном человека только-только начали читать, а о CRISPR никто не слышал. Сегодня же понятие «дизайнерских детей» обсуждается всерьёз: можно ли редактировать ДНК эмбриона, чтобы задать способности? В Китае уже появились первые дети с изменённым геномом. «Геном» Лукьяненко предупреждал: за суперменскими проектами стоят опасные социальные последствия – от дискриминации «неулучшенных» до утраты человечности. Ныне эти этические вопросы подняты на мировой уровень.
       Сергей Лукьяненко – представитель поколения, выросшего на советской НФ, и он не боится больших вопросов. Его «Спектр» (2001) осмысливает тему телепортации: множество миров связаны сетью «дверей», через которые люди путешествуют, но за это платят страшную цену (тема этичной технологии – снова в яблочко). Он рассуждал о социальных сетях и подмене реальности в рассказе «Ныряльщик» (1998). А в «Черновике» (2005) представил идею, что наш мир – лишь черновой вариант, тренажёр, и когда он «станет лишним», его сотрут. Это метафора, но разве не обсуждают сегодня учёные гипотезу симуляции, мол, вселенная – компьютерная модель? Писатель попал и в эту волну, дав популярной культуре свои образы.
       Лукьяненко часто называют «пророком Рунета» за его точное ощущение тем, которыми будет жить русскоязычная фантастика и молодёжь: от киберспорта (цикл «Диптаун») до аниме-культуры («Азирис Нуна» – рано проникся восточной мифологией). Его идеи становятся реальностью не только как технологии, но и как культурные явления. Что до научных прогнозов – он привык шутить, что «угадывает, потому что пишет о самом очевидном». Скромность скромностью, а факт остаётся: от полного погружения в виртуал до этических генетических дилемм – всё это Лукьяненко подал задолго до новостных заголовков.
     Можно сказать, что он строит «мосты между мирами» – виртуальным и реальным, тайным и явным. В этом смысле его творчество родственно духу «Спирали»: герои балансируют на грани миров (как Дайверы между реальностью и глубиной, как Иные между людьми и сумраком), пытаются не потерять себя и сделать правильный выбор. А мир вокруг тем временем догоняет фантазию – и подчас подтверждает её правоту.
     

 Фантасты как инженеры будущего – от воображения к реальности.

     Удивительно: фантасты разных эпох предсказали: атомные бомбы, космические полёты,  интернет с виртуальной реальностью, и социальные феномены наподобие сталкеров Чернобыля или «невидимых» границ.
     Почему же идеи, рожденные в книжных мирах, становятся осязаемыми? Ответ кроется в двойственной природе фантастики. С одной стороны, писатели чутко улавливают тренды науки. Они не маги – они внимательно следят за открытиями и мыслят на шаг вперёд. С другой – фантасты смело экстраполируют человеческие мечты и страхи. Технология могла бы остаться на полях патента, если бы не захватила массовое воображение.
     Когда Верн, Уэллс или Гибсон «показывали картинку» будущего, они заражали ею изобретателей и общество. Фантазия становилась целью. Тот же Циолковский признавал, что вдохновился Жюль Верном , а концепцию ракет обосновал научно.
     Лео Силард вдохновился Уэллсом, киберпанк-программисты выросли на Гибсоне. Выходит, фантасты – невидимые инженеры прогресса, проводники идей от воображения к чертёжной доске. Однако фантастика – не только про гаджеты.
      Великие писатели предвидят социальные сдвиги. Оруэлл и Замятин предупредили о тоталитаризме (и мы знаем, насколько точно), Брэдбери – о тотальной диджитализации и атрофии критического мышления («451° по Фаренгейту» ныне читается как сатира на наш мир экранов и клипового мышления).
      При рассматривание Стругацких, Ефремова, Мьевиля – их прогнозы о контроле над личностью, потреблении, “развидении” проблем воплощаются не как изобретения, а как общественные явления.
      Пугающая догадка братьев Стругацких о «пресечении прогресса» неведомой силой («За миллиард лет…») звучит аллегорией цензуры – но кто знает, не сидит ли где-то «инертный регулятор», тормозя новшества? В реальной истории были случаи, когда открытия скрывались: от военных тайн до сдерживания исследований стволовых клеток из-за этики.
      Это ли не сюжет прямо со страниц НФ? Любое правительство – чуть-чуть «Брич» из Мьевиля, оберегающее границы дозволенного знания.
      Чему учат нас примеры сбывшейся фантастики? Во-первых, быть внимательнее к мечтам. То, что сегодня в книге – завтра может оказаться в новостях. Нужно заранее думать об этических границах.
       А во-вторых, не бояться воображать смелее. Многие изобретатели говорят:
«Если вы можете это представить – вы можете это сделать».
      Фантасты дарят нам такие образы. И пусть иногда они – предостережения, как атомная бомба Уэллса или «Инферно» Ефремова. Значит, наше дело – сделать выводы и постараться обойти опасные узлы спирали истории.
      Недаром спираль – символ развития, где история повторяется на новом витке. Сегодня, читая Верна или Азимова, мы улыбаемся: ну и фантазёры, всё угадали! А кто-то читает современные фантастические романы – и, возможно, именно там зреет зерно завтрашнего чуда.
      Может, ваша идея, дорогой читатель, воплотится завтра? Фантастика учит:
«Всё возможно – вопрос времени и воли». Как сказал Брэдбери, «наука-фантастика – это идея, которая ещё не существует, но скоро изменит всех»