«Ваш самый желанный грех»

Добавляю подробное описание того, что было с Мистером Роком после поглощения избытка золотого молока Музыки и — определяющей трансформации из Рокабилли из Рок-н-Ролла.

(В опубликованных главах всё выглядит как-то скомканно и намеренно быстро, но могли ли быть на самом деле так, чтобы он просто тупо ёбнул излишки магической субстанции мира Искусств — и поначалу получил от этого только плюсы?..)

(Нет, ни хуя)

Во флэшбэк это тоже было бы хорошо вставить, чтобы последовательно подвести мысль к трагедии на концерте и отобразить его восхождение на свой пьедестал мировой славы и одновременное внутренне-моральное падение (частично) в полноценном виде:

"Отражение его желанного душе «я» превратилось в зацикленную спираль, из которой не было выхода. Хищный зелёный блеск мутировавшей радужки глаз — впрочем, переизбыток золотого молока Музыки высвечивася даже в их белках, исчерченных тонкими ярко-жёлтыми сосудами, — с ужасающей точностью отпечатался в немом зеркале напротив, что просто показывало всё таким, каким оно было в реальности. А само же зеркало со всем этим отражением отразилось обратно в изумлённом взгляде переменивших цвет очей. 

Когда Мистер Рок наконец отринул от материнской груди, звон в голове стоял ещё более оглушающий, чем тогда — после случившегося за несколько минут взросления... Всё стало слишком. Не только в теле. Но и... в душе.

Лабиринт противоречивых эмоций уплотнил свои и без того толстые стены.

Очертания лица Музыки расплывались в удушающем тумане. Кажется, она смотрела на него... с ужасом?

Изнутри рвалось столь же перепуганное: «Мама!», но другая мысль, ошеломительная в своей честности и зародившаяся в нём ещё при Рокабилли — совсем маленьком, оставленном ею в одиночестве его изначально белых комнат, — подавила весь беспомощный сентиментальный вскрик. 

Она была просто древней бессмертной Музой. Функцией. И она никогда не любила его так, как человеческие матери там, на Земле, любили своих детей. И — даже когда его первыми словами, обращёнными именно к ней, были: «Я всех вдохновлю тебя полюбить».

Он не стал извиняться за тот насильственный акт, от которого и сам теперь ощущал себя странно. Он не преступил никакую норму. Он высосал из её грудей столько, сколько сам счёл нужным присвоить себе, пусть если она и сопротивлялась. Но как же нестерпимо полыхала глотка, явно не готовая к такому количеству магии пения... 

Ноги — будто налитые свинцом и в то же время парадоксально энергичные от возросшей силы каждой их мышцы — понесли его к собственным апартаментам, пока исцелённые голосовые связки усиливали все невольно издаваемые им звуки до сотрясающих пространство воплей. И сколько бы он ни старался приуменьшить их чудовищную громкость, наружу продолжали выходить лишь неестественно мощные крики.

В этот миг в глубинах его разрывающегося от новизны этих ощущений ума зародилось отчётливое понимание того, что он ступил на ту тропу, с которой уже никогда не сможет сойти в сторону. Точно так же, как он не мог взять и выплюнуть излишки волшебного молока назад.

Он грохнулся на кровать с грацией тяжёлого картофельного мешка и некоторое время только перекатывался с одного места на другое, болезненно-остро претерпевая весь тот фантастический шторм перестройки, что одолевал его усердно работающий над правильным распределением переизбытка волшебства организм. Временами в глазах темнело, а грудь сводило предательской судорогой, как если бы он тонул в глубокой морской пучине, но неукротимая жажда выжить, выжить и дать миру людей увидеть ту силу, ту дерзость, что определяли сейчас самую его суть...

Она вырвала из его горла победный и всё содрагающий рёв.

И прямо сейчас он неотрывно смотрел на результат своей победы, идеально повторяющийся на гладкой зеркальной поверхности.

«ТЫ... ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ», — наконец вымолвил он, неосознанно прикоснувшись к этому отражению пальцем. И узрел, как оно прикасается к нему в ответ.

Новое знание словно пронзило его до костей. Тот, который был там... с широко распахнутыми демонически-зелёными глазами... Это был он.

Новый он.

«Я... ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ!» — крикнул он с неожиданной даже для него самого широкой торжественной улыбкой. И лишь после явственно почувствовал, как его одежда, нынче сидящая на нём впритык, неприятно сжимала всё и сразу.

Мгновенный взрыв последовавшей ярости не дал ни секунды на раздумия. Мускулистые руки разорвали старый наряд в тряпичные клочки. Атлетичный вид его обновлённого тела — мужественные формы выделялись гораздо сильнее, но смотрелись на нём необыкновенно хорошо, не уродуя пластичную фигуру бывшего танцора, — привёл его в очередной восторг.

«ДА Я ЧЕРТОВСКИ ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ!» — снова воскликнул он, выгибаяя спину старательнее, чтобы ещё лучше рассмотреть объёмные грудные мышцы и твёрдый рельеф пресса на животе. А ниже...

Член — тоже обрётший новенький размер — стоял торчком, налитый кровью так, как никогда прежде, с чётко проступившей красной головкой и водянистой каплей предсемени, блестящей слабым, но всё-таки различимой золотистой искоркой. 

Даже сюда... Боже, магия Музыки проникла даже сюда. И это выглядело невероятно грязно и притягательно одновременно.

Клокочущее внутри восхищение уже нельзя было выразить даже криками.

«ВЫ НАЦЕПИЛИ НА МЕНЯ КЛЕЙМО „ГРЕХА“, УБОГИЕ МАРТЫШКИ? ВЫ ХОТИТЕ МЕНЯ СЛОМАТЬ? — зеркало стремительно разлетелось в крошку стеклянных осколков от двух беспощадных ударов. — ОБЛОМИТЕСЬ САМИ! Я СТАНУ САМЫМ НЕОТВРАТИМЫМ И ЖЕЛАННЫМ ГРЕХОМ, КОТОРЫЙ ВЫ КОГДА-ЛИБО СОВЕРШАЛИ В СВОИХ ЖАЛКИХ ЖИЗНЯХ! И ВЫ НИКОГДА НЕ СМОЖЕТЕ МЕНЯ ЗАБЫТЬ!»

И он... никогда не исчезнет. Не сможет быть стёртым из памяти человечества. Ведь он действительно станет тем, что качало мир в самом неудержимом, самом пленительном и первобытном ритме, от коего у людей — обладателей этих живых, жаждущих тел, чьё слияние доводило их до исступлённого экстаза от интенсивности ощущений выполнения их собственной миссии на Земле, заключающейся в продолжении жизни, — кровь закипала в жилах. И он... он будет помогать им в этой древнейшей миссии. То было лучше, чем — какое-то абстрактное совершенствование каких-то абстрактных людских душ, о чём твердило Искусство.

Он будет Мистером Рок-н-Роллом.

«Rock». «Качайся». «Ебись». «Еби».

«Roll». «Катайся». «Трахайся». «Трахай».

Он знал этот завуалированный похабный сленг, которым призватели называли уже всю его музыку. И отныне он мог носить это как собственное имя с ощущением гордости и даже превосходства.

Дерзко, откровенно, прекрасно... Так прекрасно, что этому невозможно будет сопротивляться.

Он вынесет наружу то, что люди прятали в подпольных БДСМ-клубах, чтобы не видеть неодобрительную реакцию лицемерного общества, вынесет всё их неудержимое желание страсти, граничащее между совершенной эйфорией и болью... И начнёт лепить свой новый парадный облик. 

Прекрасный и пугающий одновременно облик демона соблазнения, к которому нельзя будет остаться равнодушным.

И который обеспечит ему самому лучшую подпитку человеческими эмоциями. Он построит свой трон властелина тьмы и похоти, дарующего людям свободу наслаждаться этим до безумия, с особой тщательностью: вульгарная, но столь манящая чёрная кожа, вызывающие металлистические шипы, цепи, за которые так хочется подёргать, напульсники и ошейники, впивающиеся в его мертвенно-бледную кожу почти с обжигающей непристойностью...

И он исполнит на гробу своего первоначального невинного и отвергнутого людьми «я» со всеми его детскими мечтами об их мифическом добродушии самый оскверняюще-похабный танец. Однако всё равно никогда не сможет изгнать того «я» из подполья его сердца полностью. Ведь фундаментальный «я» знает, что, когда вся эта необходимая бравада выжжет себя до тла, новый «я» вернётся к нему.

Движимый всё то же неукротимой жаждой выжить..."