Сакрализация похоти (18+)

Душа воспылала жаждой даровать логическое развитие фрагменту текста предшествующего поста — как можно упустить момент с «новеньким размером» без прямого описания посвящения Мистером Роком самого себя в провозглашённую им же неоднозначную религию?

(Впрочем, можно сказать проще: мне захотелось на него передёрнуть)

(Кажется, его манифест о «древнейшей миссии», в которой он будет помогать людям довольно неординарным для среднестатического ханжи путём, уже работает)

«Даже без прикосновения кожа горела. Воздух в апартаментах, ещё секунду назад звонкий от грохота разбитого зеркала, вдруг загустел, став тяжёлым и сладким, как дым после выстрела. Припадок восторга нашёл другой выход — он сгустился внизу живота тугой, пульсирующей волной, требовавшей действия.

«ВПЕЧАТЛЯЮЩИЙ...» 

Это уже не было яростным криком. Это был низкий, влажный рык, выскальзывающий меж сжатых зубов. Его взгляд, всё ещё горящий демонической зеленью, упал с раздробленного отражения на собственные руки — те самые, что только что продемонстрировали свой триумф на грани неистовства. Длинные, сильные пальцы медленно сомкнулись в воздухе, будто ощупывая невидимую плоть. Они знали мощь разрушения. Теперь им предстояло познать мощь иного рода — созидания наслаждения из самого материала своего нового бытия.

Он откинулся на груду тряпья от старой одежды, пока холодок пола резко контрастировал с пылающим жаром его спины. Глаза закрылись, но под веками бушевало куда более яркое зрелище — внутреннее видение собственного тела, этого чуда и откровенного вызова, тактильная карта нового «я»... Пальцы правой руки медленно, с почти церемониальной жестокостью, провели от ярёмной впадины между ключицами вниз, по мокрой от пота груди с порослью волосков таких же чёрных, как те, что сейчас густой длинной волной ниспадали с его головы. Мускулы вздрагивали под каждым прикосновением, как струны гитары, готовые сорваться в дикий аккорд. Он ещё не ласкал себя — он исследовал, присваивал заново каждый сантиметр этой «чужой-своей» плоти...

Ладонь наконец обхватила основание члена, и он издал звук, подобный чем-то среднему между стоном и рычанием. Ощущение было чудовищным. Не просто приятным — оно было гиперреальным. Каждая выпуклая вена под тёплыми, шершавыми подушечками пальцев, каждый пульсирующий нерв замыкались воедино прямо в эпицентре сознания, затопленного золотой магией. Это не было похоже на мастурбацию Рокабилли — робкую, поспешную, виновато-сладкую, при помощи коей он старался сделать себя более страстно-раскрепощённым, дабы доводить милых партнёрш с Земли до ярчайшей кульминации...

Это был ритуал.

Левая рука впилась в собственный пресс, оставляя красные полосы — метки владения. Движения правой же оставались не быстрыми и жаждущими, но медленными, властными, демонстративными. Он растягивал удовольствие, как растягивал бы последний, сатанинский рифф на уже едва живой гитаре. Каждое касание было заявкой на обладание. Он владел этой силой, владел этим наслаждением, владел этим «грехом», в который люди его превратили...

В голове, вместо образов всех его женщин из прошлого, плясали те самые слова. «Rock». Глубокий, давящий толчок. «Roll». Плавный, кружащийся взмах. «Ебись». Удар болью по краю головки. «Трахай». Бешеная, учащающаяся дробь. Его философия, его месть, его новое имя воплощались в чистейшей физиологии.

И снова — эта искорка. Он приоткрыл глаза, после чего взгляд его упал на каплю, выступившую сильнее и растёршуюся теперь по его работающему кулаку. Она блестела в полумраке не просто влагой. В ней пульсировал тот же ядовито-золотой отблеск, что и в его расширяющихся зрачках. Молоко самой Музы Искусства, священный эликсир вдохновения, теперь вытекало из него, смешанное с бесстыдным, низменным соком его плоти... Святотатство было совершенно. И это доводило до исступления.

Дыхание превратилось в хриплые, прерывистые завывания. Спина выгнулась дугой, отрывая лопатки от пола. Весь вид его перекликался с образом архангела падения, застигнутым в момент величайшего, одинокого поругания собственной божественности. Ярость, упоение, боль и торжество сплелись в одно протяжное:

«НЕ ПОРОК, А — БЛАЖЕНСТВО!..»

Когда волна накатила, это не было тихим облегчением. Это был грохочущий взрыв, сотрясший всё его тело судорогой ещё более сильной, чем все предыдущие муки трансформации. Он не кончил на пол, а исторгнул из себя сгусток сверкающей энергии, смешанной с вязким эякулятом. Жидкость, мерцающая бледным золотым светом, брызнула на остатки зеркальных осколков, и те на миг отразили не его лицо, а — ослепительную, хаотичную вспышку, как будто в самой материи стекла что-то взорвалось.

Он рухнул вниз, пока грудь вздымалась, как у загнанного зверя. В горячем воздухе пахло потом, металлом и чем-то сладко-приторным, словно бы чуждым... Пальцы, липкие и дрожащие, разжались. В тишине, нарушаемой только его хрипом, прозвучал полусдавленный смешок, переходящий в полный тёмного ликования хохот.

«ДА... ДА! ЗАПОМНИТЕ ЭТО, „ВЕНЦЫ ПРИРОДЫ“... Я НЕ ПРОСТО ГРЕХ. Я — ТАИНСТВО!»

И он знал, что это была лишь первая, одинокая репетиция будущего культа. Его тело, его плоть, его «грех» были заряжены той же чрезмерной силой, что и голос... Он стал законченным, самодостаточным идолом. Готовым нести своё странное, страшное и пленяющее евангелие в мир, чтобы освящать им других — не через уши, а через пульс, через похоть, через этот ослепительный, золотой яд, который он теперь мог дарить».