Анонс "Хлябь Обетованная"

Анонс "Хлябь Обетованная":

Смерть — это не конец. Это попадание.
Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.
Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.
Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.
Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.
Добро пожаловать в Хлябь.

 "... Маленький Як-40 трясло так, словно небесная канцелярия решила сделать из него коктейль. Самолёт проваливался в воздушные ямы с глухим уханьем, от которого желудок подпрыгивал к горлу, а старая обшивка скрипела, жалуясь на судьбу.

Софья прижалась лбом к холодному, запотевшему стеклу иллюминатора. «Только бы не угробили этюдник», — мелькнула тревожная мысль. Там, в багаже, лежал её главный инструмент. Набор дефицитных ленинградских красок, кисти из колонка, холсты. Софья заканчивала знаменитую одесскую «Грековку», факультет станковой живописи. Самое престижное направление. Через полгода защита диплома, и ей нужно было что-то особенное. Весь курс, как сговорившись, писал порт, рыбаков или Привоз. Софье же хотелось масштаба, строгой вертикали и холодного света. Ей нужны были горы.

В кармане пальто лежала путёвка в военный санаторий на Красной Поляне. Досталась она ей с боем. Сначала Софья неделю ныла матери, что без натуры в горах она завалит диплом. Потом мама, включив «тяжелую артиллерию», пилила мужа. Отчим, профессор и декан филфака ОГУ, сдался на третьи сутки. Он поднял трубку и позвонил своему школьному другу Грише, с которым когда-то сидел за одной партой, а теперь тот носил лампасы на брюках и сидел в штабе 5-й Воздушной Армии на Фонтане. — Неделя, Аркаша, это всё, что могу, — прогудел тогда генерал в трубку. — Санаторий ведомственный, закрытый. Но для твоей дочки выпишу «курсовку».

— Софья, ты должна понимать, куда едешь, — внушал ей отчим перед вылетом, вручая заветный бланк. — Там сейчас сборы у олимпийской сборной, там лётная элита отдыхает. Люди серьезные, героические. Мама при этих словах многозначительно поправила прическу, явно намекая, что «героический лётчик» — это не только натура для этюда, но и неплохая партия.

Софья улыбнулась своему отражению в темном стекле иллюминатора. «Героические люди. Элита». В голове непрошенно, но очень ярко всплыл образ Стасика — натурщика, которого они рисовали в прошлом месяце. Официально, в классах училища, Стасик позировал в плавках — скучный, зажатый, похожий на учебное пособие. А потом, скинувшись по трёшке, девчонки уговорили его попозировать «для души» на чердаке-мезонине у Ленки. Уже без плавок.

Софья вспомнила тот пыльный, пахнущий терпентином полумрак и момент, когда Стасик сбросил халат. В училище их заставляли часами копировать гипсовые слепки Давида и Аполлона. Преподаватели твердили о «золотом сечении» и гармонии. У античных героев всё было... скажем так, очень скромно и аккуратно. У Стасика всё было иначе. Вопреки античным канонам, природа там явно не поскупилась. Софья помнила, как у неё перехватило дыхание. И дело было вовсе не в художественной оценке пропорций. Она с ужасом и тайным восторгом чувствовала тогда, как при взгляде на эту «убедительную натуру» внутри, где-то внизу живота, начинают порхать бабочки. Это было совсем не то чувство, которое испытываешь к гипсовому Аполлону.

«Интересно, — подумала она сейчас, глядя на крыло самолета, врезающееся в тучу. — А у этих спортсменов и военных... у них тоже всё как у Стасика? Или они как статуи?» Ей вдруг стало жарко. Очень хотелось, чтобы отчим оказался прав, и санаторий был полон настоящих, живых мужчин, от одного взгляда на которых забываешь про композицию и перспективу..."

"... В купе пахло пыльным сукном, вареной курицей и чужими ногами. Запах был густым, плотным, хоть ножом его режь — классический аромат поезда дальнего следования, который уже двое суток ползет через всю страну на юг.

Егор лежал на верхней полке, уставившись в нависающий серый пластик потолка. Тудук-тудук. Тудук-тудук. Ритм колес вбивал в виски одну и ту же мысль, от которой не было спасения ни в Ленинграде, ни здесь, под Ростовом.

Снизу, с боковой полки, доносился мощный, раскатистый храп. Там спал какой-то отставник, счастливый человек. Накатил двести грамм, закусил огурцом — и нет проблем. Егор ему завидовал. У самого Егора внутри была звенящая, натянутая пустота. Старший лейтенант медицинской службы Егор Волков. Двадцать семь лет. Без пяти минут кандидат наук. Специалист по экстремальной психологии и реабилитации лётного состава. И рогоносец.

Он поморщился и повернулся к стенке. Холодное стекло вибрировало, передавая дрожь состава прямо в череп. Перед глазами снова всплыла та картинка. Прихожая их ленинградской квартиры. Чужие ботинки — растоптанные, грязные, сорок третьего размера. И её бежевый плащ, небрежно брошенный поверх кожаной куртки этого... Сначала он замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Первая мысль — глупая, спасительная: «Брат приехал? Сосед зашел починить кран?».

Он не стал разуваться. Прошел по коридору тихо, по-хозяйски, но внутри всё сжалось в ледяной комок. Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. Оттуда тянуло душным теплом. И звуки. Сначала — ритмичный, натужный скрип старого дивана. Потом — тяжелое, сбитое дыхание. И, наконец, её голос. Тихий, гортанный стон, переходящий в вскрик. Тот самый звук, который, как думал Егор, принадлежал только ему. Диагноз был окончательным. Ошибки быть не могло. Он не ворвался внутрь. Не стал орать. Просто стоял секунду, слушая, как рушится его мир. Потом развернулся, дошел до тумбочки в прихожей и аккуратно положил ключи. Металл звякнул о дерево — громко, отчетливо. В спальне затихли. Егор открыл дверь и вышел на лестницу, аккуратно прикрыв замок.

«Надо было морду набить, — лениво подумал он сейчас, глядя в темноту купе. — Эмоциональная разрядка. Выплеск кортизола. А я, как на вскрытии: зафиксировал время смерти и ушел мыть руки».

Теперь он ехал в Красную Поляну. В санаторий МО. Официально — писать диссертацию. Материал для работы там был уникальный, штучный. В ведомственный санаторий на реабилитацию свозили не просто уставших полковников и генералов, а людей, побывавших за гранью человеческих возможностей. Это была "сборная солянка" экстремалов: военные лётчики после аварийного катапультирования, которым нужно было лечить не столько компрессионные переломы, сколько “страх перед небом”, подводники после тяжелых, полугодовых "автономок", с трудом привыкающие к открытому пространству. Здесь же, на высокогорной базе, восстанавливались и гражданские "сверхлюди" — элита советского спорта, члены олимпийских сборных. Горнолыжники, бобслеисты, борцы — те, кто сломался физически или перегорел морально перед важными стартами. Егору предстояло работать именно с этой группой: изучать, как мозг блокирует травмирующие воспоминания и искать способы перезапустить когнитивные реакции, чтобы вернуть человека в строй.Неофициально — зализывать раны. Начальник кафедры увидел, что старлея штормит, теряется концентрация, и отправил его в "командировку" в горы. — Ничего, — прошептал он. — Горы лечат. Гипоксия, нагрузки, режим..."

 "... «Рафик» карабкался в гору с натужным воем, словно астматик на марафоне. В салоне пахло палёным сцеплением, мандариновыми корками и все тем же “Фаренгейтом” с заднего сидения.

Там, в темноте, кооператор Валера и его Бэмби (кажется, её звали Ира) издавали чмокающие звуки. Они ворковали, хихикали и шуршали, она болоньевой курткой, он костюмом "Адидас". Этот звук — мокрый, животный звук чужого удовольствия — раздражал Егора даже больше, чем вибрация кузова, отдающая в больной затылок.

Егор сидел, уперевшись коленями в переднюю спинку, и считал секунды.

Рядом с водителем, на «козырном» месте, сидела художница. Она не спала. Её болтало на поворотах, но она, вцепившись побелевшими пальцами в ручку своего деревянного ящика, сидела прямо, как на экзамене. Её взгляд был прикован к лобовому стеклу, по которому размазывали грязь дворники.

— Ай, хорошо идём! — Самвел, которого Егор про себя уже окрестил Рафиком (потому что водитель и его дребезжащая колымага казались единым организмом), был в ударе. Он одной рукой крутил баранку, а другой дирижировал в такт кассете.

Из хриплых динамиков, перекрывая рев мотора, страдал Юра Шатунов.

«...И снова седая ночь, и только ей доверяю я...»

Машина нырнула в очередной «тёщин язык». Внезапно серый, липкий туман, который преследовал их от самого Адлера, кончился. Словно кто-то ножом разрезал завесу.

«Рафик» вырвался на перевал. И мир изменился.

Грязь исчезла. Вокруг, залитые мертвенно-бледным, нереальным светом, стояли заснеженные пики. Огромная, полная Луна висела прямо по курсу — такая яркая, что на снегу читалась каждая тень от сосен. Это было красиво той пугающей, абсолютной красотой, которой нет места в обычной жизни.

— Боже... — выдохнула художница. Она даже чуть подалась вперёд, забыв про качку. — Смотрите, какая графика!

Водила тоже задрал голову, любуясь открывшимся видом. Машина вильнула.

Егор почувствовал, как к горлу подкатил ком. Не от страха, а от невыносимости момента. Чужое счастье сзади, дешёвая попса в ушах и эта величественная, равнодушная Луна впереди.

Тётя Седа начала лупить по спинке кресла водителя: — Вай, Самвел! Аствац сирес! (Бога побойся!) Ты что, оглох, дурная твоя башка?! Выключи эту шарманку, у меня банки полопаются!

— Эй, Рафик! — крикнул Егор, перекрывая музыку. — Сделай потише! Зубы уже ноют от твоего концерта!

Водила, всё ещё завороженный луной, кивнул: — Сейчас, дорогой, сейчас...

Он, не отрывая взгляда от сияющих вершин, нащупал рукой регулятор громкости. Егор хотел тишины. Но у Вселенной, видимо, было своё чувство юмора.

Пальцы водителя крутанули ручку. Не влево. Вправо. До упора.

Динамики взвизгнули. «ЗНАЕШЬ, СЕДАЯ НООООЧЬ!..» — голос Шатунова ударил по перепонкам как кувалда. Звук был таким плотным, что казалось, он сам по себе толкнул машину.

Самвел дёрнулся от неожиданности. Его рука инстинктивно рванула руль. Левое переднее колесо попало на пятно чёрного льда, предательски блестевшее в лунном свете.

Времени на испуг не было. Егор увидел, как мир за лобовым стеклом медленно, плавно накренился. Луна поехала вбок. Сосны, стоявшие на краю обрыва, вдруг стали расти горизонтально.

— Бл... — начал кооператор сзади, но не закончил.

«Рафик» пошёл юзом. Он не перевернулся, он просто соскользнул с дороги, как кусок мыла с края раковины. Элегантно. Без визга тормозов.

Невесомость. Желудок подпрыгнул к горлу. Этюдник художницы оторвался от пола и завис в воздухе. Шатунов продолжал орать, захлёбываясь эхом в тесном салоне: «...ТЫ ВСЕ МОИ ТАЙНЫ ЗНАЕШЬ!..»

Удара не было. Не было скрежета металла о камень, взрыва бензобака или хруста костей. Тьма внизу приняла их мягко.

ЧВАК.

Звук был такой, словно гигантский сапог наступил в густую, тёплую грязь. Свет фар мгновенно захлебнулся в чём-то сером. Луна исчезла. Музыка оборвалась на полуслове, сменившись шипением, а потом — абсолютной, ватной тишиной