виноват ли сам Людоед?

Вот он возвышается на утёсе, замок Людоеда. Неприступный, сложенный из тёмных камней.

Войдём в главный зал. Высокие своды теряются в клубах дыма от гигантского камина, где тлеют целые брёвна. Отблески огня пляшут на стенах, увешанных гобеленами со сценами немыслимой жестокости, и прыгают по массивной дубовой мебели, вырезанной с грубым, устрашающим изяществом. На огромном столе — не убранные серебряные блюда, кость, похожая на человечье бедро, и кубок из чернёного серебра. Атмосфера здесь давит, нашептывает, оправдывает. 

А вот и хозяин. Людоед восседает в кресле, похожем на трон. Он огромен, его плечи — как гранитные валуны, обтянутые кожей странного оттенка. На нём — одеяние из грубо выделанного бархата, отороченное мехом какого-то тёмного зверя. Одежда скрипит при движении, тяжела и неудобна для погони, но она создана не для погони, а для внушения ужаса и статуса. Но разве виновата одежда? Она лишь согревает хозяина в этом сыром замке. У неё нет выбора быть иной. Мрачный цвет? Случайность красителя. Мех? Просто практично. 

Но главный атрибут — тесак. Он прислонён к подлокотнику трона. Длиннее обычной сабли, с широким, отполированным лезвием, на котором играют отсветы пламени. Рукоять из чёрного дерева, обмотанная потёртой кожей. Инструмент идеальный для своего дела: рубки, разделки, расчленения. Но спросите сам тесак — виноват ли он? Нет. Он — просто кусок заточенной стали. Он не выбирал свою форму. Его создали для эффективности, и эта эффективность безразлична к тому, что именно рассекать: свиные окорока или… другие тушки. 

Атмосфера угрюмого замка, давящая и лишающая воли. Одежда, диктующая роль тирана. Тесак, просящийся в руки и жаждущий демонстрировать свою эффективность.

И в центре этого совершенного шторма  — он, Людоед.

А разве виноват он?

Вот он сидит, обложенный со всех сторон этими неумолимыми аргументами. Мрачные стены шепчут: «Все великие владыки были жестоки». Тяжёлая багровая мантия на плечах давит: «Ты — существо высшего порядка, ты — есть закон. Удобная рукоять тесака так естественно ложится в ладонь, словно нашептывая: «Почему бы не проверить остроту?»

Так виноват ли сам Людоед, если он всего лишь продукт своей среды? Если у него в руках с рождения (или с момента приобретения замка) оказался такой идеальный инструмент для людоедства? Разве могла в нём, в этой атмосфере, под давлением этой одежды и с таким тесаком в руке, зародиться мысль о сострадании, о полетах на Луну или об эпистолярном жанре? Нет. У него просто не было выбора. Он — заключительное, необходимое и неизбежное звено в этой безупречной логической цепи. Людоед "ни у чём не уиноват". Он —  Жертва совершенной совокупности обстоятельств.

Такой софизм, подобный парадоксу об Ахиллесе и черепахе. Он искусно разбирает путь на бесконечную череду несвязанных шагов, абсолютизируя каждое условие и отрицая целое. Он заставляет нас задуматься: где же та грань, на которой кончается «невиновность» обстоятельств и начинается личная ответственность? И есть ли она вообще в этом мрачном зале, где каждое звено цепи с убийственной логикой указывает на следующее, замкнув круг в лапе того, кто держит тесак? 

Привет всем фаталистам ;)

PS: прода пока упорно не хочет рождаться, мои искрение извинения за задержку.