Отцовский флешмоб, снова о Марте
Автор: Наталья БолдыреваДети часто повторяют ошибки родителей. И Март попался в ту же ловушку, в которую некогда угодил его собственный отец.
«От добра добра не ищут», говаривал некогда его отец, сжимая невольно трёхпалую руку. Март помнил человека, из-за которого отец стал калекой, неспособным держать в руках скальпель. Он забыл его имя, но лицо, потное, перекошенное, с трясущейся от страха нижней губой, он представлял себе очень чётко — стоило лишь чуть прикрыть веки. «Убью!» — орал тот, дёргаясь в ремнях на операционном столе, пока отец отнимал чёрные, омертвевшие уже ткани от распухшей, посиневшей ладони… Не убил. Просто вернулся спустя пару месяцев и, приставив нож к горлу насмерть перепуганного мальчишки, заставил мясника проделать с собой то же.
Март хорошо усвоил этот урок, и с тех пор внимательнее вглядывался в лица людей, приходивших к его отцу за помощью. Брал скальпель и оперировал, готовый в любой момент полоснуть по горлу — ему хватило бы и одного косого взгляда… Но тонкие, плотно сжатые губы тринадцатилетнего мальчишки были красноречивее любых слов. И хотя ему ни разу не пришлось убить пациента, он очень скоро понял, что Город боится его. Боится так, как никогда не боялся отца.
Осознание факта ударило в голову, заставило поверить в собственную исключительность. До тех пор, пока жизнь не преподала ему новый урок. Годы спустя, когда отца уже не было в живых, а Март по праву занял его место, молодая женщина легла под его нож, а потом — расплатилась собственным телом. Нет, она не была первой. Но она сумела стать единственной. Два месяца. Два бесконечно долгих месяца он был безумно счастлив с ней, пока она не ушла, чтобы вернуться вдруг через полгода. Измученная непрекращающимися схватками, она была всё так же красива. Глаза лихорадочно блестели, тёмные круги оттеняли взгляд, придавая ему небывалую глубину, болезненный румянец красил щёки, а губы были искусаны в кровь. Он попытался заставить её остаться, потребовав ребёнка в оплату… Она отдала его, не колеблясь.
Март любил эту женщину, но не мог удержать её ни силой, ни хитростью. «От добра добра не ищут», бормотал тогда Март, глядя на недоношенного младенца и не представляя себе, что он будет с ним делать. Крохотная девочка была слишком слаба, чтобы плакать, но она крепко держалась за его палец, глядя серьёзно и скорбно своими большими, тёмными, как у матери, глазами. Через год она уже смеялась заливисто, чётко выговаривала слово «папа» и сама поднималась в кроватке ему навстречу, едва заслышав его шаги. Эта девочка стала средоточием всей его жизни, и он снова чувствовал себя баловнем судьбы.
Всё закончилось в один день.
«Какая красавица», сказал бритый мужчина с иссечённою шрамами головой, принимая лекарства из рук Марта и глядя на девочку, склонившуюся над шитьём рядом. Яркий румянец залил белую и прозрачную, словно тонкий фарфор, кожу, тёмная головка опустилась ещё ниже, а Март почувствовал, как его захлёстывает дикий, неконтролируемый ужас.
Он проводил клиента до двери. Шагнул следом за порог, в душный сумрак наступающей летней ночи, поймал за рукав и, притянув ближе, шепнул горячо в самое ухо: «Ей одиннадцать лет, Скал».
«Я вернусь за ней, когда она войдёт в возраст», — ответил Скал, сбрасывая ладонь. — «Ей недолго осталось, Март», — добавил он, усмехнувшись, и, кивнув своей свите, канул в развалинах близлежащего дома. А Март остался стоять, парализованный страхом. Только тогда он вполне осознал, что много лет назад чувствовал отец, когда человек с тремя пальцами на правой руке держал нож у горла его единственного ребёнка.
Если бы только они ушли сразу… Тогда, возможно, ему не пришлось бы гладить ночами судорожно вздрагивавшие плечи, повторяя, как заклинание «всё хорошо, всё хорошо». Но он не мыслил себе жизни вне Города и не знал, куда ему бежать от Скала. А теперь они стояли тут, у железнодорожной насыпи, и где-то далеко, за смыкающейся впереди стеной сосен пронзительно и протяжно, словно олень в гон, ревел поезд.
