Жизненный метроном

Ну вот. Опять. Стою перед аналоем, он же — проходная между здесь и там. А жизнь, она как трамвай: один выходит, другой заходит. Только вот билет — в один конец.

Привезли парня. Тридцать. Возраст, когда всё должно быть впереди. И оно впереди. Только не у него. У него — позади. Друзья пришли. Толпа. Шумят тихо, как закипающий чайник. Родня — лицом в пол, в себя, в тишину. Всё как положено. Ритуал.

И вдруг — мальчонка... Рыдает у гроба. Не просто плачет — воет, как зверёныш, которого оторвали от шкуры. Рядом с телом отца. С тем, что было папой. А теперь...

И понимаешь: вот она, вся эта наша механика. Ты стоишь, читаешь слова, проверенные веками. Слова утешения. А они ударяются о этот детский рёв и разбиваются, как стеклянные шарики об асфальт.

И думаешь: Господи, ну ладно мы, взрослые. Мы-то уже немного в курсе. Подписали договор, знаем про сроки и условия. Но ему-то как помочь? Ему этот мир только выдали, как новенький конструктор. А самое важное — инструкцию — взяли и спрятали. Вернее, увели. Навсегда.

И стоишь ты, представитель системы. Системы утешения и объяснения. А объяснить нечего. Только сердце сжимается в комок. Такой маленький, твёрдый, как камешек. И этот комок — единственное, что по-настоящему работает в этот момент. Вся остальная философия — просто фон.

И хочется сказать всем этим умным людям: отойдите. Вот оно, настоящее. Детские слёзы на похоронах отца. Больше тут никаких смыслов нет. И не ищите.

А завтра — снова. Крестить, венчать, отпевать. Конвейер. Но этот мальчонка… Он как заноза. Останется. Чтобы не забывал: самое важное... Рыдает где-то сбоку. Совсем мальчишка.

И вся наша работа — просто быть рядом с этой занозой. Не вытащить. Просто — быть.

В последний раз звенит кадило

И молоток как метроном,

Так жизнь земная уходила

Под колокольный перезвон.

А у последней колыбели

Стоят супруга и сынок,

От скорби лица побелели,

А мать не чувствовала ног...