Нет дихотомии: шестнадцать глав и один незаметный фрагмент

Шестнадцать глав — это уже почти что история. Текст выстраивается в цепочку, движется вперёд, набирает инерцию. А блог при этом до сих пор молчал. Не потому, что нечего сказать, а потому, что начинать с банального «здравствуйте, вот моя книга» — странно и немного неловко. Поэтому вместо формального вступления я хочу начать с одного почти незаметного фрагмента из шестнадцатой главы.

Он легко теряется на фоне более громких и драматичных событий этой главы. И мои первые читатели, к слову, прошли мимо него, не придав особого значения. Ну подумаешь — архивариус в музее сидит и думает над концепцией выставки про 90-е. Рабочий момент.

А между тем для меня этот тихий эпизод — один из ключевых во всей конструкции романа. Потому что именно в нём спрятана формула, которая, по большому счёту, объясняет, как и зачем вообще устроена линия «тогда».

В этой сцене Кирилл Белов, сотрудник музея, пытается разложить 90-е по привычной схеме. Он рисует круг «90-е» и две расходящиеся линии: «УЖАС» и «СВОБОДА».

Под «ужасом» — всё знакомое: пустые полки, очереди, криминал, дефолт, обнищание. Язык хроники, язык документалистики, язык учебников. Это общеизвестная и, в общем-то, бесспорная правда.

А вот под «свободой» появляются не факты, а ощущения: можно всё сказать, можно всё послушать, первая поездка на «Горбушку», первая гитара, первая репетиция. Личные, почти стыдные в своей субъективности вещи. Не аргументы, а память тела и эмоций.

И в какой-то момент Белов понимает, что сама эта схема — ложь. Не потому, что одна из сторон неправильная, а потому, что между ними никогда не было чистой границы. Он заштриховывает пространство между «ужасом» и «свободой» и пишет свою формулу:

НЕТ ДИХОТОМИИ.

Для меня это не просто удачный ход персонажа. Это ключ к тому, как вообще можно говорить о 90-х без упрощения и без идеологических шор.

Мы привыкли к двум удобным схемам. Первая — «чернушная»: эпоха как сплошной коридор страха, криминала и выживания. Вторая — «ностальгическая»: эпоха как карнавал свободы, возможностей и первых западных кассет. Обе логичны. Обе по-своему правдивы. И обе — неполны.

Потому что для большинства людей 90-е не были ни чистым ужасом, ни чистой свободой. Они были и тем, и другим одновременно. Криминал, новые русские, экономические обвалы были фоном, ландшафтом, погодой. А на переднем плане у огромного числа подростков и обычных семей шла своя, не менее важная жизнь: первая любовь, первая репетиция, споры о музыке, мечты, страхи, попытки понять, кто ты и зачем.

Линия «тогда» в этом романе — не про «бандитские 90-е» и не про «романтические 90-е». Она про жизнь внутри эпохи. Про то, как большое время со всем его ужасом и свободой перемалывается в мелкие, личные будни и становится просто средой обитания. Той самой серой зоной, которую Белов заштриховал на своём листе.

Жизнь тогда не делилась на чёрное и белое. Она была пёстрой, громкой, неудобной и цельной. Страх за завтрашний день мог соседствовать с конкретной радостью от только что сочинённого риффа. Очередь за продуктами — с планами на вечернюю запись демки. Это не было противоречием. Это было нормой.

Поэтому формула «НЕТ ДИХОТОМИИ» — не теория и не философский тезис. Это принцип монтажа всей линии «тогда». Отказ дать удобную оценку: было плохо или было хорошо. Вместо этого — попытка передать одновременность. Шум времени, в котором смешиваются личные истории и большая история, не как урок, а как фон собственной молодости.

Если вы уже читали опубликованные главы, этот ключ можно взять с собой и попробовать услышать в тексте этот шум — нестройный хор параллельных правд. А если ещё не читали — он, по сути, и есть приглашение к чтению. Не к спору об эпохе, а к погружению в способ существования внутри неё.

А этот блог, раз уж он наконец обрёл голос, будет иногда делиться такими ключами, наблюдениями и мыслями вдогонку. Потому что эта книга — не монолог, а попытка начать разговор. Не об эпохе как таковой, а о том, как в ней на самом деле жилось.