Крайности диалогов. Персонажи-роботы vs. реалистичный поток сознания.

Бывает, читаешь книгу, погружаешься в мир, следишь за сюжетом… и тут персонажи начинают говорить. Не просто обмениваться репликами, а именно начинают говорить. И ты  ловишь себя на мысли, что слушаешь (читаешь, коль скоро мы о книгах) не живых людей, а двух очень вежливых и слегка занудных актёров, которые читают друг другу подготовленные доклады с идеальными интонациями и паузами, точно вымеренными секундомером.

Когда герой, только что получивший по роже, выплевывая выбитый зуб, обсуждает с напавшим на него гопником философию насилия в контексте постмодернистского общества. Или когда влюблённые, вместо того чтобы мямлить что-то невнятное и переходить на шёпот, ведут беседу, структурированную как идеальный логический силлогизм: «Ты прекрасна. Я тебя люблю. Следовательно, нам следует соединить судьбы. Что ты на это скажешь?» Моя жена до сих пор мне припоминает мне, как я на самом деле делал ей предложение и, хотя ни я, ни она (хотя вот в ней я не могу быть до конца уверен в этом контексте) об этом не расскажем публично, в качестве спойлера отмечу, что это было о-о-о-очень далеко от того, как об этом пишут в любовных романах или снимают в романтических фильмах.

В такие моменты вера в историю даёт трещину. Персонажи двигают челюстями, издавая правильные, но абсолютно безжизненные звуки (формально, конечно, мы говорим про буквы на бумаге или экране, но давайте я не буду каждый раз писать эти оговорки, вы и так понимаете, о чем я). Как если бы вместо разговора ты слушал, как ChatGPT и Grok вежливо спорят о погоде — с безупречной артикуляцией и нулевой душой (без обид со стороны ИИ, впрочем им обычно по фигу).

И ладно, если такой разговор — короткая вставка. Но бывает, что весь роман стоит на этих диалогах. Они — способ двигать вперёд сюжет по задумке автора. И когда эта «плоть романа» оказывается сделана не из, собственно, плоти, а из пластика, читать становится так же увлекательно, как наблюдать за высыханием штукатурки в тридцатиградусный мороз.

Возникает вопрос: почему так происходит? Почему сделать так, чтобы вымышленные люди разговаривали как настоящие, — задача, сравнимая по сложности с попыткой объяснить коту теорию относительности? Он вроде слушает, даже мурлычет, но в его глазах читается лишь недоумение и мысль о вкусном ужине.

Проблема в том, что между гладким, «книжным» разговором и сбивчивой, живой речью лежит пропасть. И через неё почему-то ведёт не мост, а шаткая канатная дорога, на которой многие авторы отчаянно балансируют, пытаясь не уронить в бездну ни правдоподобие, ни читабельность.

Что лежит на самой поверхности? Первая группа проблем, которые можно условно назвать «техническим браком». Это всё, что касается звучания, фактуры, узнаваемости речи. То, что должно создавать иллюзию, будто в комнате находятся разные люди, а не один автор с лёгкой формой раздвоения личности, поочерёдно надевающий то один, то другой бумажный колпак с именем персонажа.

В жизни мы безошибочно отличаем голос друга по телефону уже с первого «Алло». И дело не только в тембре. Дело в его личной коллекции словечек, включая слова-паразиты (Сергей Евгеньевич Троицкий, aka Паук, тамвощемта адово подтверждает что его угарные телеги, такскать, вы узнаете с первого как бы слова, например), в ритме, в котором он жуёт мысли, в его страсти к гиперболам («В Москве сейчас не снег, а библейский апокалипсис!»), абсурдным сравнениям («Ну и звук. Как будто демоны в сортире блюют») или, наоборот, в спартанской лаконичности («Нормально. Всё.»). Задача писателя — не просто дать герою имя и профессию, а наделить его такой же уникальной речевой ДНК. И пронести этот код через всю книгу, чтобы на пятисотой странице читатель, встретив фразу «эпично провалился», безошибочно вспомнил того самого Максима, а не перепутал его с Александром, который выражается вычурно и витиевато, как будто проглотил словарь синонимов. Иначе все персонажи сольются в одного унылого говоруна с разными паспортными данными, как сливаются в общий гул голоса в переполненном автобусе.

В идеальном литературном мире все говорят правильными, красивыми предложениями. В мире реальном — мы часто строим фразы криво, случайно или нарочито используем «йодизмы» («Отец твой он, Люк»), пытаясь найти более удобную композицию или от невнимательности, расфокусированности или ещё по каким причинам. «Кофе, я вижу, остыл» вместо «Я вижу, кофе остыл». Полностью очистить диалог от таких шероховатостей — как отполировать антикварную монету до зеркального блеска, стирая при этом всё её лицо и историю. Но и перебарщивать нельзя: если каждый второй диалог будет напоминать расшифровку разговора двух пришельцев, плохо освоивших земной синтаксис, читатель начнёт подозревать не героев в косноязычии, а автора в неграмотности.

Настоящий разговор — это не тихая беседа в библиотеке. Это паузы, сбивки, «э-э-э» в поисках слова, мычание «м-м-м» в момент раздумья, незаконченные фразы, оборванные на полуслове потому, что собеседник уже понял мысль (моя персональная болезнь – я весьма паршивый оратор и устный рассказчик, поэтому предпочитаю излагать свою мысль письменно – «чукча не читателя, чукча писателя»). Воспроизвести это в тексте с документальной точностью — верный путь создать произведение, читать которое будет мучительнее, чем слушать в воскресное утро, как соседи перфоратором долбят смежную стену. Задача здесь аккуратно вживить в текст ровно столько этого «шума», сколько нужно для создания эффекта присутствия, и ни граммом больше, чтобы не взорвать терпение читателя.

Диалог живых людей редко бывает прямолинейным движением от точки А к точке Б. Скорее, это путешествие по лабиринту, где герои то и дело сворачивают в тупики ассоциаций, возвращаются назад, чтобы подобрать забытую мысль, или внезапно берут резкий крюк в сторону, потому что в голову пришло что-то более важное или просто более яркое. Полностью лишить диалог этого свойства — значит сделать его безжизненно стерильным. Слишком буквально следовать за зигзагами мысли персонажа = завести читателя в такие дебри, из которых потом и сам не выберешься. Нужно оставить это периодическое ощущение спонтанности мысли, но при этом подрезать самые бесплодные ветви размышлений, чтобы читатель не заблудился в этом словесном лесу.

И это лишь верхний слой проблем - чисто технический. Самая же интересная, сложная и драматичная механика скрыта дальше, если погружаться в разбор реальных человеческих диалогов — в том, что люди на самом деле говорят не словами, а намерениями, и ведут диалог не для обмена информацией, а для маленькой, почти незаметной войны.

Если бы общение было просто передачей данных, мы бы давно заменили друг друга краткими, вежливыми текстовыми файлами. «Доброе утро. Погода плохая. Кофе готов. Любовь моя, передай, пожалуйста, соль» (причем «Любовь моя» можно даже и опустить для удобства). Но человек — существо иррациональное и коварное. За словами «Доброе утро» может скрываться «Я не выспался, и ты тому виной», а просьба о соли — быть замаскированным криком о помощи или проверкой границ.

Здесь мы спускаемся на следующий уровень, в подвал проблем. Назовем это «драматургия недомолвок». Речь идёт о том, что прячется под словами: о скрытых целях, иерархиях, манипуляциях и тихой панике, которая заставляет нас обсуждать погоду, когда на кону стоит судьба отношений.

Представьте двух петухов на одном насесте. Они не ведут продуктивный диалог о распределении ресурсов. Они демонстрируют превосходство, грациозно потряхивая гребешками и издавая угрожающие звуки. Люди, в сущности, те же петухи (тем, кто пишет/читает про блатную романтику зоны, это сравнение лучше пропустить, подобрав какое-то менее двусмысленное), только в более дорогих рубашках и с большим словарным запасом. Даже в мирной беседе за чаем каждый тянет одеяло на себя: утверждает своё «я», защищает статус, старается выглядеть умнее или доброжелательнее. Реплика редко бывает прямым ответом. На вопрос «Ты где был?» вы вряд ли услышите хронометраж: «С 18:00 до 19:30 в пробке, затем 15 минут в магазине». Скорее, это будет: «А что такое?» (защита), «У тебя что, часы сломались?» (атака) или «Мечтал о тебе, радость моя» (маневр с применением тяжёлой артиллерии).

Прямой текст — лишь вершина айсберга. Основная его масса, скрытая и тёмная, — это намерение. «Ужин в холодильнике» может означать «Я злюсь», «Мне одиноко», «Пора бы и тебе что-то делать по дому» или «Я так устала, что забыла, ела ли сама». Если в книге – только вершина, то персонажи говорят плоскими, одномерными фразами, как герои компьютерной игры, у которых на все случаи жизни три запрограммированных ответа.

Далее, скажем так, «гравитация разговора». Начальник и подчинённый, родитель и подросток, влюблённый и разочарованный, — каждый говорит по-разному. Один позволяет себе пространные рассуждения и риторические вопросы, другой отбивается краткими «да-нет-не знаю». Игнорировать эту «гравитацию» — ещё один путь к приданию диалогу нереалистичности. Персонажи могут говорить об одном, но для читателя будут звучать как два радиосигнала из разных галактик.

И, наконец, главный парадокс: в реальной жизни самые важные диалоги ведутся ни о чём. Люди, как ежики, боятся боли. Поэтому к острым темам — любви, страху, вине, смерти — подползают боком, в шерстяных носках и бронежилете, обсуждая всё что угодно, кроме сути. Разговор о том, «какой ужасный суп в столовой», может быть на самом деле разговором о тотальном разочаровании в жизни. Спор о выборе зубной пасты — полем битвы за контроль в семье. Заставить же персонажей в такие моменты выпаливать свои чувства лоб в лоб — это не драматургия, а протокол допроса. 

А иногда бывает, что молчание — самая громкая реплика. То, что не сказано, уклонение, пауза, затянувшаяся на три такта, взгляд в окно вместо ответа — это не провал диалога. Это его кульминация. Настоящий разговор живёт не только словами, но и тишиной между ними. Как в музыке ноты важны, но их всего семь (ну плюс диезы и бемоли), а мелодию и душу создает ритм – не только последовательность нот, но и продолжительность их звучания и паузы между ними.

И вот, в конечном итоге, мы приходим к главному противоречию. С одной стороны, мы боимся книжной картонности и хотим живой крови в жилах диалога. С другой — мы не можем просто слить на страницу сырой, неочищенный поток сознания, полный «э-э-э», грамматических ляпов и уклонений от темы. Задача автора книжного диалога — не стать стенографом реальности, а выпарить из хаоса живого разговора эссенцию, сохранив его вкус, запах и неуловимую дрожь правдивости.

В итоге хороший литературный диалог — это мастерская подделка. Как искусственная роза, которая не пахнет, но сделана так искусно, что вам хочется её понюхать.

Что в итоге? Две взаимоисключающие правды.

Правда первая, читательская. Диалог в книге должен дышать, пульсировать, сбиваться и воскресать. Он должен быть узнаваемым портретом, а не кривой карикатурой. Как читатели мы безжалостны. Мы хотим слышать в читаемом диалоге отголоски настоящих разговоров из нашей кухни, офиса или ночного подъезда. Мы хотим верить, что эти люди могли бы существовать.

Правда вторая, писательская. Диалог в книге — это не расшифровка с диктофона. Это инструмент. Каждая реплика — кирпич в стене сюжета, штрих в портрете персонажа, поворот сюжета. Он должен быть эффективным. Он должен работать. Реальный разговор на 90% состоит из воды, повторов и информационного шума. Книга, которая ставит себе такую же цель, обречена стать скучнее инструкции к фаллоимитатору.

Вот и возникает проблема, об которую спотыкается любой, кто пытается заставить своих бумажных человеков заговорить. Нужно создать иллюзию подлинности, не используя при этом саму подлинность. Не знаю точно, как это сформулировать, но надеюсь, оно понятно из всего сказанного выше. Заставить упомянутую выше пластиковую розу быть розой на ощупь и по запаху.

Слишком сгладить, отполировать — получатся докладчики, говорящие лозунгами из первых абзацев сего поста. Слишком увлечься «реализмом» — родится нечитаемый поток сознания, где герои, захлебываясь «эканьем» и меняя тему каждые две секунды, будут триста страниц обсуждать погоду, так и не договорившись, надевать ли им куртки.

В конечном счете, весь этот анализ, вся эта возня с «йодизмами» и подводными течениями — не более чем попытка найти опору для этой подделки. Понять, почему одни диалоги цепляют и кажутся живыми, а другие — вызывают желание поступить с ними, как со спамом из почтового ящика.

Какие-то такие мысли. Не знаю, насколько удачно удалось их сформулировать. Тут, возможно, у меня тоже получилось весьма так себе в духе устного монолога подвыпившего болтуна-философа. 

А что вы, благородные доны и доньи, сумевшие прорваться сквозь этот вот поток сознания до заключительного абзаца, видите главным в книжных диалогах, не важно в какой роли вы выступаете – читателя, который верит или не верит персонажу, или писателя, которых хочет заставить своего читателя поверить в реальность?