Старый рассказ

Итак, Виктор Вайер запустил вчера флэшмоб с отрывками из рассказов, а присоединившиеся переосмыслили его как представление самых первых своих рассказов.

Ну тогда и я не буду оригинален: предамся воспоминаниям. Вообще-то я начинал не с рассказов, а сразу замахивался на большую форму (впрочем, еще вопрос: что сложнее?) Ну и размахнулся... Был это то ли 2017, то ли 2018 год, я корпел над первой (ладно, если совсем честно, то над второй: первая к тому времени уже лежала замороженной в долгом ящике -- и так уже и не разморозилась). Ну вот... Как полагается истинному "садовнику", писал я тогда без плана, но еще не выработал правило последовательно, шаг за шагом, "проживать" жизнь своих персонажей. И захотелось мне как-то раз перескочить ненаписанную еще середину книги и сразу написать главу, которой место ближе к финалу. Ну и написал.

И довольно быстро понял, что места этой главе в книге не будет. Потому что закончится книга задолго до описанных в главе времен и событий. И в итоге переделал главу в рассказ. Который теперь числится завершенным и последним в цикле -- при том, что середина цикла еще не написана. :) Ну и да, многое сейчас в этом рассказе заставляет меня испытывать чувство стыда: и ненужное повествование в настоящем времени, и столь же ненужные заместительные синонимы... Но вот сюжет до сих пор кажется мне довольно удачным.

А еще я который год уже пребываю под сильнейшим впечатлением от отзыва на этот рассказ, полученного когда-то на фикбуковском фесте. Вообще-то мадемуазель рецензент была явно разочарована, не получив в "гете" должной задорности. Но вот эта ее фраза: "Вообще напомнило классику, где всё чопорно, размеренно и целомудренно" -- заставила меня гордиться. Ага, "Какой ты Бэггинс? Брендибэк ты, вот ты кто!"

Итак, отрывок из Фрау залигэ -- во всей своей тогдашней неуклюжести.

Начиналась поездка, впрочем, неплохо. От Кельна до маленького городка Лангенфельда он добрался меньше, чем за час, благоразумно предпочтя поезд пароходу. Но вот дальше… Неприятности начались прямо с того мгновения, когда уже почти дипломированный бакалавр ступил на перрон. Сначала хорошенькая барышня, вроде бы благосклонно внимавшая всю дорогу его студенческим байкам, с радостным визгом повисла на шее у какого-то долговязого рыжего детины, встретившего ее у двери вагона. Огорченный так и не состоявшимся приятным знакомством, Петроний решительно зашагал прочь от станции — но, не успев отойти от поезда и десятка рут, вспомнил, что забыл в купе свою сумку. Петер быстро развернулся назад — и услышал свисток паровоза. Черный, как черт в преисподней, и, видимо, такой же зловредный, локомотив насмешливо фыркнул струей пара, испустил целое облако дыма из высокой трубы, лязгнули сцепки — и сумка, вместе с рекомендательным письмом от мэтра, с предусмотрительно собранным еще вчера завтраком, с чистым новеньким полевым дневником и, самое главное, с подробной картой долины Дюсселя, отправилась путешествовать на север вдоль Рейна — к Дуйсбургу, к Везелю, к Эммериху — отдельно от своего хозяина.

Раздосадованно плюнув вслед поезду, Петроний отправился на станцию. Там он долго заполнял длиннющий бланк прошения о возврате забытых вещей, мучительно вспоминая особые приметы и самой сумки, и всех предметов, что в ней находились. Наконец, железнодорожный служащий, солидного вида пожилой господин в синем форменном мундире, принял от пострадавшего полагающуюся плату за услугу, важно поставил на бланк синюю печать с растопырившим крылья имперским орлом… и велел зайти к нему за имуществом через неделю. В общем, жертвой второго плевка раздосадованного Петера оказалась захлопнувшаяся за ним монументальная дубовая дверь вокзала. Отведя душу самой грязной руганью и тоскливо пересчитав оставшиеся в кошельке медяки, Петроний зашагал прочь из городка по северному тракту в сторону Дюсселя, все больше удаляясь от Рейна. Изукрашенные темными балками фахверка разноцветные бюргерские домики вскоре остались позади, а вдоль запетлявшей между покрытых лесом холмов дороги потянулись ячменные и пшеничные поля. Яркое летнее солнце и чистый сельский воздух не могли оставить равнодушным давно не бывавшего на природе Петрония, настроение у него стало стремительно улучшаться, и спустя некоторое время он уже вполне благодушно насвистывал мотивчик из модной оперетты.