Пока горит

Седьмого травеня, в день Радио, родился некий Антон и закричал от счастья. Сколько не шлепала повитуха мальчика по красной попке, Антон не замолкал ни на секунду. Его оттерли от смазки, посмотрели на сморщенную физиономию, заглянули в широко распахнутый беззубый рот и поцокали языком:

- Экий лягушонок голосистый. Что? Мамку хочешь? Сейчас, будет тебе мамка.

Сказали и отнесли на первое кормление. 

Мерцая, тлеет красная звезда

На темно-синем: темном, синем небе.

Горит, как спирт и испаряется вода,

Разлитая по банкам на рассвете.

И холодно, как длинным кенгуру

Ложатся в лед египетские тени,

И все в прозрачных лужах и снегу,

И в отраженьях света бене-мене. 

Красивый луч, летящий с высоты,

Втыкается в макушку пешехода,

И он стоит как памятник, как ты,

Не падая у зебры перехода.

Ты видишь край, он рваный и литой,

Он пред тобой прочерчен фиолетом,

За ним тот мир, а этот – за тобой, 

Он тоже не гордится будет этим.

Во мгле не так уж трудно разглядеть

Исчезнувшую радугу не в цвете,

Вода горит, погаснет – станет тлеть,

И снег пойдет крупинками на ветер.

Шаманы были из Якутии, но в столицу перебрались еще во младенчестве и речитативы создавали на слух, по воспоминаниям о необъятной тундре и ките, выбросившемся на сушу от безысходности и тоски. Мне всегда казалось, что в этом что-то такое есть. Но что, конкретно, я пока так и не понял.