Маньяк, охотник и зеркало морали: почему мы не хотим видеть собственное лицемерие

Есть моменты, после которых уже невозможно смотреть на вещи как раньше. Они не обязательно драматичны: может не быть ни крови, ни крика, ни прямого участия. Ты просто вдруг замечаешь, как именно устроен мир, и от этого становится неловко — сначала перед собой, а потом перед теми, кого в этом мире даже не считают полноценными живыми существами.

У меня такой момент случился, когда я вдруг увидела: люди, которые занимаются охотой на животных, по сути ничем принципиально не отличаются от тех, кого мы называем «маньяками» — только объект у них другой.

И вот это «только объект другой» оказалось самым страшным.

Где именно щёлкнуло: момент осознания

Это не был какой-то один кадр, после которого я резко возненавидела охоту. Скорее, это был накопившийся фон, на котором последняя деталь просто сложила картинку.

Я видела типичные фотографии: человек с оружием, нога поставлена на тушу убитого животного, довольная улыбка, подпись в духе:

«Отличный трофей, удачный выезд, адреналин и полное ощущение жизни».

Раньше я могла пролистать такое с лёгким неприятием или просто с мыслью: «Ну охотники, у них свои интересы, традиции, это не для меня, но ладно».

А потом вдруг, без предупреждения, на эту картинку наложилась другая: фотороботы и описания маньяков-убийц людей, их рассказы (или рассказы о них) о «ощущении силы», «контроля», «адреналине», «захвате».

И я поймала себя на мысли: эмоция одна и та же.

– Радость от удачной «охоты».

– Удовлетворение от того, что ты выследил, перехитрил, победил.

– Гордость за трофей — тело жертвы, превращённое в символ твоей успешной охоты.

А разница — только в том, кого именно ты убил: человека или животное.

И я впервые честно спросила себя: Если человек получает удовольствие от того, что убивает, — разве это не маньяк?

Почему, когда объектом становится человек, мы кричим «монстр, тварь, изолировать!», а когда объектом становится лось, волк, олень или медведь — мы говорим: «Мужик, добытчик, традиция, спорт»?

В этот момент внутренний диссонанс стал невыносимым.

Что такое «маньяк» и почему это слово так удобно

Когда мы говорим «маньяк», мы обычно имеем в виду человека, который:

• получает удовольствие от причинения боли;
• систематически ищет жертв;
• заранее планирует и реализует насилие;
• воспринимается как чужой, ужасный, ненормальный, «не такой, как мы».

Мы категорически отделяем его от «нормального» общества: мы – хорошие, он – уродливое исключение.

Это очень комфортная позиция. Она позволяет нам не задавать лишних вопросов о себе.

Но если убрать из определения слово «человек» и оставить только структуру поведения:

• целенаправленный поиск живого существа;
• планирование процесса поимки;
• получение удовольствия от убийства;
• гордость за результат и желание повторять;

то чем системный охотник, который ездит на поля, в леса, на сафари, покупает лицензии, устраивает «сезоны охоты», принципиально отличается от такого маньяка?

Единственный ответ, который даёт общество:

«Тем, что он убивает другой вид, а не свой».

И вот здесь становится по-настоящему страшно, потому что выходит так:

• Мы не против самой логики насилия.
• Мы против насилия только по отношению к нам самим.

То есть у нас не моральный запрет на жестокость как таковую, а территориальная табличка: «Нас не убивать. Всех остальных — можно, по правилам».

Лицемерие: почему убийство человека — ужас, а убийство животного — хобби

Представим две сцены:

1. Человек, заранее готовясь, покупает оружие, снаряжение, планирует маршрут, выезжает в определённое место, выжидает, выслеживает, целится, убивает. После — фотографируется с телом убитого.
2. Человек делает то же самое, но его целью является не олень, а другой человек.

В первом случае — «охотник, традиция, мужество, добыча». Во втором — «маньяк, чудовище, психопат».

Моральное возмущение включается только тогда, когда объект насилия — человек. А если это другое живое существо, чувствующее боль, страх и желание жить, то мы мгновенно находим оправдание:

• «Так принято».
• «Так устроена природа».
• «Предки охотой занимались».
• «Это спорт и контроль численности».
• «Животные же тоже убивают друг друга».

Но вопрос в другом: какое наслаждение получает человек от убийства? Для чего ему не просто мясо, не просто защита, а именно ритуал охоты, фотография, гордость за трофей?

Если главное — еда, можно оформить фермерство, гуманнее и проще.

Если главное — «контроль численности», этим могли бы заниматься профессиональные егеря без романтизации процесса.

Но десятки и сотни людей по собственной инициативе и за свои деньги идут убивать ради удовольствия.

И здесь параллель с маньяком становится слишком очевидной, чтобы её игнорировать.

Охота как институционализированное насилие

Маньяк, убивающий людей, — вне закона.

Охотник, убивающий животных, — внутри закона.

У нас есть:

• официально разрешённые сезоны охоты;
• лицензии и квоты на убийство конкретных видов;
• охотничьи базы, туры, клубы;
• специальные журналы, форумы, сообщества, где делятся «трофеями» и опытом.

То, что в одном контексте было бы доказательством преступления и психопатии, в другом оформлено как законная, респектабельная деятельность.

Не меняется только одно: существо, которое не хочет умирать, всё равно умирает.

Охота — это легализованная зона, где то, что мы называем «маньяческим поведением», не просто допускается, а обслуживается как индустрия:

• есть спрос — «ощутить адреналин»;
• есть предложение — базы, экскурсии, гиды, вооружение;
• есть культурная обёртка — «мужской поступок», «возвращение к природе», «уважение традиций».

Если вдуматься, это похоже на цивилизованно организованный «уголок маньяка», где ему можно реализовывать свои наклонности, не нарушая закон, при условии, что объект его желания — не человек, а другой вид.

«Но животные же убивают друг друга» — провальное оправдание

Охотники и их защитники любят говорить:

«В природе сплошное насилие. Хищник ест жертву, круг жизни. Чем человек хуже?»

Разница вот в чём:

• Хищник убивает, чтобы выжить.
• Человек-охотник чаще всего убивает по желанию, а не по необходимости.

Лев не вешает головы своих жертв на стену ради эстетики.

Волку не нужно фото с хештегом «удачный выезд».

Они не устраивают платные туры на «кровавый адреналин».

Животный мир жесток, но в нём нет ритуализированного наслаждения убийством ради статуса, развлечения или самоутверждения.

Это животное, действующее по инстинкту.

Человек, который осознаёт, что делает, и всё равно идёт убивать ради кайфа, находится в иной моральной плоскости.

Если мы признаём, что «маньяк» — это человек, получающий удовольствие от лишения жизни, то чем такой сознательный охотник принципиально отличается от него?

«Так устроено общество»: нормализация жестокости

Чтобы такой диссонанс не разрывал нам голову, общество выстраивает хитрую систему оправданий и нормализации:

1. Язык
   – не «убил», а «добыл»,
   – не «труп», а «трофей»,
   – не «кровь», а «адреналин и романтика».
   Слова сглаживают реальность, как анестезия.
2. Традиции
   – «так делали деды и отцы»,
   – «охота — часть мужской идентичности»,
   – «так поддерживается связь с природой».
   Традиция подаётся как священная защита от сомнений.
3. Законы
   – раз разрешено — значит, это нормально,
   – раз государство регулирует — значит, это допустимое поведение.
   Законность подменяет вопрос: «А это вообще морально?»
4. Отделение видов
   – людям — статус священной жизни,
   – остальным — статус ресурса, объекта, «биомассы».
   Это тот же самый механизм, по которому в разные эпохи одни группы людей объявлялись «недочеловеками», чтобы их можно было эксплуатировать.

Так создаётся комфортная иллюзия: мы — хорошие, гуманные, цивилизованные, а охота — просто часть сложного мира, где «иногда приходится убивать».

Может, проблема не в слове «маньяк», а в нашем самообмане?

Логичный вопрос: раз мы так широко и легко оправдываем насилие над другими видами, имеем ли мы моральное право кричать «монстр» в адрес человека, который нарушил табу и направил ту же логику на своих?

Если мы признаём, что удовольствие от убийства — норма, но только «по лицензии» —то кого мы вообще воспитываем?

Когда ребёнку:

• с одной стороны, рассказывают, что «убивать плохо»,
• а с другой — показывают фотографии гордых охотников с убитыми животными,

он усваивает куда более честный урок: убивать плохо только тех, кого общество объявило «своими».

Так мы приучаем себя жить в двойной морали:

• убийство человека — чудовищно,
• убийство животного ради удовольствия — «интересное хобби».

И тогда, может быть, стоит хотя бы перестать так нарциссически восхищаться собственной «человечностью» и «моралью», прежде чем в очередной раз в новостях разразиться ненавистью к очередному маньяку?

Что с этим знанием делать: отказаться от крика и посмотреть на себя

Я не предлагаю обесценивать страдания людей от преступников. Маньяки, убивающие людей, — реальная, страшная проблема.

Но я предлагаю другое: перестать делать вид, что они — инопланетяне, а мы — другая порода.

Потому что:

• пока мы легализуем и романтизируем убийство одних живых существ,
• а других объявляем «сакральными»,
  мы живём в логике, где насилие не отменено, а просто перенаправлено.

Может быть, вместо того, чтобы просто кричать «ужасный маньяк!», есть смысл задать себе более неприятный вопрос:

А насколько наша культура, наши законы, наши «нормальные» практики сами воспроизводят ту же логику? Просто мы договорились, кого защищать, а кого можно убивать.

Это не значит перестать осуждать людей, которые причиняют зло другим людям.

Это значит начать видеть общую ткань насилия, в которой живём мы сами.

Вывод: честнее смотреть на насилие — даже если это больно

В какой-то момент я перестала воспринимать охоту как «спортивное хобби» и «мужское дело».

Потому что если отбросить красивые слова, остаётся простая, неприятная суть:

• человек получает удовольствие от убийства тех, кто не может защититься;
• общество официально даёт ему на это разрешение и оформляет всё как норму;
• параллельно это же общество в ужасе отворачивается от похожей модели поведения, если объектом становится человек.

И тогда вопрос звучит так:

Действительно ли те, кто наслаждается охотой, так уж далеки от тех, кого мы называем маньяками?

Или нам просто удобно не проводить эту параллель, чтобы не увидеть себя в зеркале?

Может быть, меньше пафоса в осуждении «чудовищ» и больше честности в оценке собственных практик — это и есть первый шаг к настоящей, а не воображаемой человечности.