Зачем ловить синтёвку, или Слова как археологические слои

Вернувшись из глухой деревни, я привёз с собой не только тишину, запах хвои и дыма. Я привёз слова. Они живут со мной теперь — принятые в дар.

Сидел в избе, вслушивался в речь. Хозяйка, доставая чугунок, обронила: «Поставь на опечек, чтоб не остыло». Опечек. Нижняя часть печи, тёплое утробистое место, где томятся горшки. Слово густое, печное; от него веет жаром и хлебом. Потом, вытирая руки о край фартука, та же женщина сказала: «Дай-ка отымалку». Отымалка. Просто лоскут ткани, но название — чистое действие. Отымать влагу. Никаких абстракций, только физика быта.

На пороге мелькнул котёнок. «Ах ты, пургыш этакий!» — улыбнулся старик. Пургыш. Дело не в размере, а в сути — о чём-то мелком, юрком, неугомонном. В звуке слышится шуршание, возня, быстрое движение. Но больше всего меня остановила синтёвка. Мелкая рыбка, сорная рыбёшка. «Синь-тёва в ней, — пояснил рыбак, — насквозь видать». Синтёвка. Слово, рождённое от слияния воды, света и взгляда. В нём, кажется, заключена вся прозрачность речного омута.

Архаизмы — это «чело» или «ланиты», слова, ушедшие из речи в книгу, ставшие памятниками самим себе. Диалекты — иное. Они никуда не уходили. Жили всегда здесь, в этой избе, на этом берегу. Они — не прошлое языка, а его параллельное настоящее. Их вселенная ограничена околицей, кругом знакомых лиц, памятью о том, как здесь всегда делали ту или иную вещь.

Когда уходит последний человек, говорящий «пургыш», исчезает не просто слово. Исчезает целый угол зрения. Способ видеть мир, где важна не величина предмета, а энергия его движения. «Синтёвка» — это не «малёк». Это взгляд, задержанный на секунду на синеве под чешуёй. Утратив эти слова, мы даже не поймём, что именно потеряли. Просто станем беднее — ещё на один оттенок.

Что делать нам, имеющим дело со словом? Не коллекционировать, не вставлять как диковинные безделушки для колорита. Это умертвит их. Нужно попытаться понять почву, на которой они росли. Их точность, их плотную связь с миром вещей и действий. Писать так, чтобы эта почва чувствовалась — не через сами слова, а через отношение к миру. Чтобы тряпка могла стать отымалкой в руках героя, который знает, каково это — вытирать трудовые руки не о полотенце, а о грубый лоскут. Чтобы тепло ощущалось не как абстракция, а как жар от опечка.

И вот что по-настоящему тревожит: с исчезновением мира, который эти слова описывали, исчезают и они. За ненадобностью. Когда в доме нет русской печи, не нужно слово «опечек». Когда полотенце висит в ванной на крючке, оно не «отымалка». А «синтёвку» и вовсе некому будет ловить, если мелеют и зарастают речки.

Мы, пишущие, часто ищем особенные слова, сильные метафоры, чтобы оживить текст. Порой гонимся за сложным, тогда как уходящие диалекты хранят потрясающую образную простоту. В них — готовая, отполированная поколениями плотность смысла. Они конкретны до боли. Пахнут дымом, рыбой, тёплым деревом и кислым тестом. В них спрессована не лингвистика, а этнография целого уклада.

Использовать такое слово в современной прозе — риск. Читатель может не понять, и тогда потребуется сноска, что всегда разрушает магию. Но если встроить его органично, дать контекст, чтобы значение угадывалось из ткани повествования, — происходит чудо. Слово, как ключ, открывает дверь не в словарь, а в целую вселенную. Оно работает не на уровне сюжета, а на уровне ощущений, создавая невидимый, но прочный культурный слой. Оно добавляет не «старины» ради старины, а подлинности.

Я не призываю всех срочно вплетать в романы «пургыши» и «отымалки». Это должно быть крайне осторожно и уместно. Но я убеждён: нам нужно быть не просто создателями, но и сберегателями. Записывать, вслушиваться, интересоваться. Потому что с потерей каждого такого слова мир теряет не синоним. Он теряет уникальный, иначе невыразимый взгляд на вещь или явление. Теряет деталь мозаики, которую уже не восстановить.

Язык — это не только центральные проспекты с правильными вывесками. Это ещё и бесчисленные тропки, овраги, забытые просеки. Места, куда не доходит общий глас. Там он живёт по своим законам, называя мир так, как удобно для жизни, а не для отчёта. Вслушиваясь в эти уходящие голоса, мы напоминаем себе, насколько бездонным, диким и живым может быть то, чем пользуемся каждый день, не задумываясь. Мы вылавливаем из потока родной речи её синтёвку — ту самую, прозрачную, почти невесомую, ускользающую плоть.

А в вашем личном словаре живут такие слова? Не из книг, а из детства, от бабушек, из мест, где росли, — странные, точные, родные, которыми уже почти никто не пользуется. Поделитесь, если не секрет. Мне, да и, думаю, не только мне, очень интересно услышать эти живые голоса.

С уважением,

Арлирух