"Адская комедия"

Глава 1 «Зеркала»

В комнате за столом двадцатипятилетний оберштурмфюрер. Рядом, аккуратно лежала его офицерская фуражка. Напротив неё, с геометрической точностью, стояла белая фаянсовая тарелка, а на ней — ровная пирамида из печенья «Bahlsen». Он отломил очередной кусочек, положил на язык и закрыл глаза, давая сахару раствориться, прежде чем сделать глоток чая.

За окном донёсся крик — короткий, оборванный, будто на него действительно не хватило сил.

Оберштурмфюрер не спеша отставил чашку, подошёл к окну и, слегка отодвинув занавеску, выглянул. — Товарищи, неужели нельзя потише? Вы отвлекаете. — голос его был ровным, почти скучающим. Внизу, на раскисшей от грязи земле, солдаты волокли за волосы мужчину в полосатой рубашке.

— Покорнейше прошу прощения, господин оберштурмфюрер! — один из них выкрикнул, вытянувшись в струнку, и язык его заплетался, будто налился свинцом. — Больше не повторится!

Дверь распахнулась, впустив в чистый, чайный воздух комнаты запах пота, железа и сырой земли. Ввалился обер-ефрейтор — из охраны, из самой гущи — и швырком отдал честь. Дышал не просто часто, он глотал воздух ртом, как рыба на берегу.

– Господин оберштурмфюрер, в барак-бане всё готово. Можно начинать? — голос его сорвался на визгливый шёпот, глаза бегали, не задерживаясь ни на чашке, ни на фуражке, ни на лице офицера.

Офицер не повернулся сразу. Он сделал ещё один медленный, шумный глоток, поставил фарфор на блюдце с тихим, чистым лязгом и лишь затем обернулся на пол-оборота. В кителе фельдграу, но без единой лишней нашивки вермахта. На воротнике торчали, как гнилые зубы, чёрные эсэсовские петлицы охранного батальона.

– Хорошо, шутце. — Он даже не взглянул на солдата, его глаза были прикованы к серой пелене за окном. — Без меня не начинайте. Я скоро. Сделаю еще глоток.

– Так точно, господин оберштурмфюрер! —Развернулся так резко, что чуть не пошатнулся, и выплеснулся за дверь. 

Офицер вышел на улицу, вдохнул свежий чистый воздух. 

– Вдохните полной грудью, шутце, – произнёс он, почти шёпотом, сам задерживая воздух в лёгких. – Разве это не прекрасно? Запах порядка. Что может быть лучше?

— Это лучший запах, господин оберштурмфюрер! – солдат ответил будто по уставу.

Оберштурмфюрер снова вдохнул, закрыв на миг глаза, будто прислушиваясь к этому запаху.

– Да, прекрасный. Но не идеальный. – Его рука опустилась солдату на спину не похлопывающим жестом, а твёрдой, влажной ладонью, толкнувшей вперёд. – Идём. - Так точно, господин оберштурмфюрер!

Офицер шёл размеренно, почти прогулочным шагом, контрастируя с поджарым маршем солдата. Его взгляд скользил по крышам бараков, по колючей проволоке, и в уголках губ дрожала чуть заметная, тёплая складка — не улыбка, а точное ощущение человека, идущего на любимую, предсказуемую работу. 

– Ну как там дома, шутце? – спросил офицер, не глядя на солдата, а разминая пальцы в кожаной перчатке. – Девочки-хохотушки здоровы?

– Господин оберштурмфюрер…

– Ах, оставь, – вежливо, но безжалостно прервал офицер. – Мы же не на плацу. Говори как соседу. Ну же.

– Две девочки, господин… Моника и Урсула. В этом году в школу пошли, – солдат выдавил из себя, глядя в затылок офицеру.

– Школа, – кивнул офицер, и в его голосе прозвучало одобрение, как при виде правильно выполненного упражнения. – Это фундамент.

– Так точно. Учиться надо.

– А супруга? – офицер на ходу поправил фуражку, поймав в витрине закопчённого окна своё отражение.

– Всё в порядке. Ждёт. В последний раз… рульку по-берлински приготовила. Хорошая хозяйка.

Офицер остановился и наконец повернулся к солдату. Его лицо было спокойным, почти отеческим.

– Скучаешь?

Солдат сглотнул, и его кадык дёрнулся. Глаза упёрлись в сапог офицера.

– Скучаю…

– Вернёмся, – сказал офицер, и его рука снова легла на плечо солдата, на этот раз задерживаясь, будто измеряя его дрожь. – Скоро. Рейх победит, и мы все вернёмся. К своим очагам. А пока… – Он снял руку, и его голос вновь стал ровным, служебным. – Пока у нас есть работа. Идём.

Дорога кончилась у бетонного куба. Голого, как череп, выкрашенного в тот же серый цвет, что и небо. Над толстой железной дверью висела, словно вывеска на курорте, аккуратная табличка: «BRAUSEBAD». Душ. Окна затянуты решётками, сквозь пыльные стёкла — ничего, кроме пустоты. И одна-единственная кирпичная труба на крыше, стоящая неестественно прямо, как ружейный ствол. Они остановились и смотрели. Солдаты вгоняли внутрь толпу. Кто-то спотыкался от пинка под ребро, кого-то волокли, как мешок, взяв за горсть волос. Но большинство двигалось само — тихо, гуськом, опустив головы. Их лица были не обезличенными, а стёртыми — как монеты, которыми долго расплачивались. В глазах — не страх, а пустота глубже страха: смирение, из которого уже вынули душу. Людей загнали внутрь. Дверь ещё не закрыли, и оттуда вырывался густой запах сырой извести и чего-то сладковатого, лекарственного. Внутри не было ничего. Только бетон. Со всех сторон. Бетон стен сбегал в бетон пола и выныривал бетоном потолка — один сплошной, отполированный до матовости каменный мешок. И по их спинам, по тому, как они бессмысленно гладили ладонями холодные стены или смотрели на решётки на потолке, было видно: большинство всё ещё искренне гадало, зачем их привели сюда.

– Ну вот, шутце. Наша работа...