Новинка! Когда молчат гетеры

Мила поднималась по широкой лестнице, чувствуя, как сердце колотится от волнения. Сейчас она увидит неопубликованные стихи, услышит мнение мэтра, сможет показать свою эрудицию. Может быть, он даже познакомит её с автором или редактором…

Звонок прозвучал мелодичной трелью. Дверь открылась почти сразу, словно Кривошеин ждал за ней. Он улыбался — радушно, тепло, с оттенком лёгкого лукавства.

— Мила, проходите! — он посторонился, пропуская её в квартиру. — Я так рад, что вы смогли прийти.

Квартира поразила размерами и обстановкой — огромная гостиная с антикварной мебелью, картины в тяжёлых рамах, хрустальные люстры. В углу стоял радиоприёмник «Рига», из которого лилась негромкая музыка — кажется, Чайковский. На низком столике были разложены рукописи — белые листы, исписанные аккуратным почерком.

— Располагайтесь, — Кривошеин указал на глубокое кресло. — Хотите чего-нибудь? Чай? Коньяк?

— Чай, если можно, — ответила Мила, опускаясь в кресло.

— Мы отметим знакомство шампанским, — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Настоящее, французское. Привёз Илья Эренбург из Парижа.

Шампанское было налито в высокие хрустальные бокалы. Мила сделала первый глоток — сухой, с лёгкой горчинкой, совсем не такой, как у советского шампанского на выпускном.

— Нравится? — спросил Кривошеин, наблюдая за её реакцией.

— Необычное, — честно ответила она. — Я не большой знаток…

— Приобретёте вкус, — уверенно сказал он. — У вас всё впереди.

Они говорили о литературе, о новых веяниях, о возможной «оттепели» после смерти Сталина. Кривошеин был блестящим собеседником — эрудированным, остроумным, с неожиданными суждениями. Мила незаметно выпила второй бокал, потом третий.

С третьего бокала что-то изменилось. Мила почувствовала странную тяжесть в конечностях, предметы начали терять чёткость. Голос Кривошеина доносился сквозь вату, свет люстры расплывался мерцающими пятнами.

— Что… со мной? — пробормотала она, пытаясь сфокусировать взгляд.

Кривошеин улыбался. Но теперь улыбка казалась хищной, от неё веяло холодом.

— Не беспокойтесь, Милочка, — сказал он, и голос эхом отдавался в голове. — Это нормальная реакция. Скоро вам станет хорошо.

Она попыталась встать, но ноги не слушались. Комната кружилась. Мила схватилась за подлокотники кресла, пытаясь удержаться в реальности.

— Я хочу… домой, — выговорила она, с трудом шевеля губами.

— Конечно, — сказал Кривошеин, приближаясь. — Скоро поедете домой. Но сначала нам нужно познакомиться поближе. Вы ведь хотите работать в литературе? Хотите, чтобы ваши стихи печатали?

Его лицо расплывалось перед глазами, но слова оставались отчётливыми, проникая прямо в сознание. Мила чувствовала, как её поднимают с кресла, ведут куда-то — в другую комнату, полутёмную, с огромной кроватью.

— Нет, — прошептала она, понимая, что происходит что-то страшное, непоправимое.

Но её слабые протесты не достигали слуха Кривошеина. Или он не хотел их слышать. Его руки — большие, с цепкими пальцами — расстёгивали пуговицы на блузке. Одну за другой, не торопясь.

— Какая милая блузка, — приговаривал он, стягивая серую ткань с плеч. — Строгая студентка, отличница… А под ней — молодое тело.

Мила пыталась сопротивляться, но руки и ноги не слушались. Она словно наблюдала за происходящим со стороны, запертая в собственном теле. Сознание то прояснялось, то погружалось в туман — и этот ритм был самым страшным: в моменты ясности она отчётливо понимала, что с ней происходит.

https://author.today/reader/541200