Гетера для Политбюро: античный миф, советский цинизм и папка с приговором

Хрущёв задумчиво постукивал пальцами по папке. В советском обществе, где моральный облик считался важнейшим показателем благонадёжности, такие снимки были не просто компроматом — они были приговором. Особенно для молодых девушек, чьё будущее полностью зависело от репутации.

— Сколько их у него?

— В активной фазе — около двадцати. Постоянно меняются. Некоторых он пристраивает в театры, в редакции, когда они становятся... неинтересными. Некоторых передаёт своим покровителям в качестве личных секретарш или помощниц.

— Как давно это продолжается?

Серов ненадолго задумался.

— В таком масштабе — с сорок восьмого года. Но сам механизм Кривошеин отрабатывал ещё до войны, в узких кругах. После войны, когда он получил доступ к трофейным материалам о борделях для высшего командования вермахта, систему усовершенствовал. Официальное прикрытие — литературный салон «Гетера» — организовал в сорок седьмом.

— «Гетера»? — Хрущёв усмехнулся. — Фантазёр. Вообразил себя хозяином античного борделя.

— Это даёт ему ощущение культурной миссии, — в голосе Серова мелькнуло едва уловимое презрение. — Он действительно считает, что возрождает традицию античных салонов, где образованные куртизанки были музами и собеседницами великих мужей.

Лимузин плавно повернул на улицу Горького, огибая заснеженный сквер. За окном проплыли витрины магазинов с праздничными украшениями, оставшимися с Нового года.

— И это у него хорошо получается, — продолжил Серов. — Талантливый организатор. Умеет найти подход к каждому клиенту, угадать его... предпочтения.

— Клиенту? — Хрущёв поднял бровь. — Так это ещё и коммерческое предприятие?

— В определённом смысле, — Серов был по-прежнему невозмутим. — Не прямые деньги, конечно. Скорее, услуга за услугу. Кривошеин предоставляет девушек — получает протекцию, должности в редколлегиях, публикации своих пьес, постановки в театрах. Система замкнутая, саморегулирующаяся.

Хрущёв некоторое время молчал, глядя в окно. Там, за стеклом, продолжалась обычная московская жизнь — люди спешили по своим делам, автобусы и троллейбусы ползли по заснеженным улицам, дворники, постовые — все как обычно. А здесь, внутри чёрного лимузина, решались судьбы людей, о которых прохожие читали в газетах и видели на трибунах.

— Но есть один аспект этой истории, о котором вы, вероятно, догадываетесь, — внезапно произнёс Серов, и что-то в его голосе заставило Хрущёва насторожиться. — Вся эта организация Кривошеина в Валентиновке на самом деле действует под нашим контролем.

Хрущёв медленно повернулся к председателю КГБ. Маленькие глаза чуть сузились, но лицо оставалось непроницаемым.

— Продолжайте, Иван Александрович.

— Операция ведётся с сорок девятого года, — голос Серова звучал ровно. — Изначально как приманка для иностранных дипломатов. Мы знали об увлечениях Кривошеина, но вместо того, чтобы пресечь, решили использовать. Под видом «литературных салонов» создали контролируемую среду, где западные дипломаты и журналисты могли... расслабиться и сказать больше, чем следовало.

Хрущёв кивнул. Это был