Тень на странице, или Что наши герои знают о нас такого, чего не знает никто

Бывает, пишешь, ведёшь его — своего героя — через сюжетные перипетии, и всё идёт по плану. А потом он, этот вымышленный, вдруг совершает поступок, которого ты не предусматривал… Например, скажет фразу, которую не закладывал в диалог. И в этот момент ловишь себя на странном, почти физическом ощущении: это же… я. Не я-сегодняшний, даже не условный «я-в-жизни». А какая-то иная версия. Та, что могла бы случиться при других обстоятельствах. Та, что таится глубоко внутри и говорит шёпотом, который обычно не слышен.

Классики, наши вечные собеседники, знали об этом сокровенном родстве всё. Когда Тургенев говорил, что Николай Петрович Кирсанов — это он, он имел в виду не факты биографии. Он говорил о душевном строе. О той особой, чуть старомодной нежности, растерянности перед напором новой, грубой эпохи — той, что он носил в себе. Пушкин, скептик и светский лев, свою настоящую, ранимую и верную суть отдал не Онегину, а Татьяне. Ей же отдал и свою няню, и то самое чувство «чужого среди своих». А фраза Флобера «Мадам Бовари — это я!» — это ведь не про сходство судеб провинциального мечтателя и провинциальной мечтательницы. Это крик узнавания по сути. Он понимал её экзистенциальную тоску, её удушье в рамках обыденности, её трагическую потребность в высокой страсти. Он нашёл в себе эту бездну и позволил ей заговорить женским голосом.

Думаю, у каждого писателя есть такое бессознательное движение души, выраженное в попытке поселить самое дорогое в самом цельном персонаже.

Откуда же ещё брать материал, как не из себя? Одна моя подруга как-то сказала мне в разговоре: «Мы все врём правду. Берём кусочек реального чувства, своего или подсмотренного, и обрастаем его вымыслом, как жемчужина — песком. Чтобы правда, пусть и изменённая, светилась изнутри сюжета». И ведь да. Мы занимаемся алхимией: берём суть: страх, страсть, боль, восторг, — и проводим её через горнило другого характера, другой судьбы. Внешние детали меняются до неузнаваемости, но пульс, ядро — твоё.

Во всём этом таится огромный простор для экспериментов. Что, если мою совестливость поместить в условия абсолютной безнаказанности? Что, если довести моё сомнение до абсолюта, а упрямство до фанатизма? Герой становится полигоном для испытания наших собственных душевных качеств. Мы вживляем в него осколок своей души и с замиранием сердца наблюдаем: выживет ли? Не сломается ли? Не превратится ли доброта в слабость, а принципиальность в жестокость?

Кстати, поэтому зачастую вопрос «списываю ли я героя с себя» неверен. Мы не списываем. Мы излучаем. Пишем из той внутренней мастерской, где хранятся все наши не прожитые до конца жизни, не сказанные вслух слова, не принятые решения. Такой герой — это наша тень, вынесенная на свет прожектором повествования. Наш тайный вопрос к миру, облечённый в плоть и кровь. В этом нет ничего постыдного. В этом — мужество и честность ремесла. Признаться себе, что твой отрицательный герой заряжен твоим же скрытым гневом, а положительный твоей же, не всегда воплощаемой в жизни, мечтой о благородстве… Это и есть та самая работа, которая превращает текст из конструкции в нечто более значимое.

Когда вы в следующий раз поймаете этот взгляд — взгляд вашего героя из глубины страницы, который вдруг покажется вам до жути знакомым, — не отводите глаз. Присмотритесь. Он может знать о вас что-то очень важное. То, о чём вы можете только смутно догадываться.

P.S.  А каковы ваши герои? В них много ваших черт? Они когда-нибудь смотрели на вас таким знакомым взглядом?

С интересом и уважением,

Арлирух