Новинка! Когда молчат гетеры

— Пей, — Клавдия пододвинула к племяннице кружку. — Травы свои, сама собирала.

Ольга обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в закоченевшие пальцы. Сделала первый глоток, и терпкий вкус разлился по телу, согревая изнутри. Только теперь она осознала, насколько замёрзла и устала.

Клавдия села напротив, положив на колени руки с выступающими венами. Она не торопила племянницу, не задавала вопросов, просто ждала, потягивая отвар мелкими глотками и глядя куда-то поверх её головы.

В комнате было тихо — лишь потрескивали поленья в печи да изредка скрипели половицы от движения тёплого воздуха. Сквозь маленькое окно, затянутое морозными узорами, не проникало ни звука. Казалось, дом существует в своём собственном измерении, отдельном от остального мира.

— Тётя Клава, — наконец нарушила молчание Ольга, ставя кружку на стол. — Я не просто так приехала.

— Знаю, — кивнула Клавдия. — Беда привела, не радость.

Ольга вздрогнула. Откуда тётка могла знать? Или это просто интуиция?

— Мне нужна помощь, — слова давались с трудом, застревая в горле. — Я попала в очень плохую историю. Очень.

Клавдия Антоновна смотрела на неё без осуждения, но и без особого сочувствия — внимательно, изучающе.

— Расскажи, — просто сказала она. — Всё как есть.

И Ольга начала говорить — сначала медленно, подбирая слова, стараясь смягчить самые страшные детали, но постепенно слова полились потоком. Она рассказывала о Кривошеине, о даче в Валентиновке, о «гетерах» в белых туниках, об академике Елдашкине и его холодных руках, о шантаже и фотографиях. Говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое, иногда возвращаясь к уже сказанному, словно и сама пыталась разобраться в запутанном клубке последних лет.

— Я не хотела, — голос дрожал. — Сначала это было просто прослушивание для спектакля, новая роль… А потом они дали мне что-то выпить, и я ничего не помню. Только проснулась утром в чужой постели, а рядом лежал он — Кривошеин. И фотографии… потом он показал мне фотографии…

Она прижала ладони к щекам, чувствуя, как они горят от стыда, от унижения, от страха. Клавдия слушала, не перебивая, не меняясь в лице. Только пальцы, лежащие на коленях, изредка чуть подрагивали, выдавая внутреннее напряжение.

— А потом появились другие — Алина, Мила… Нас стали возить на дачу. Белые простыни вместо одежды, шампанское, важные люди из министерств, академики, военные… — Ольга говорила всё быстрее, словно стремясь выплеснуть из себя всю грязь, весь ужас прошедших лет. — Я пыталась уйти, правда пыталась. Но Кривошеин сказал, что тогда фотографии попадут в партком театра, к директору… меня бы выгнали отовсюду, понимаешь? А у меня ничего больше нет, только театр…

В тёмных глазах тётки что-то промелькнуло — не осуждение, скорее понимание, смешанное с горечью.

— И вот теперь… — Ольга перевела дыхание, подбирая слова для самой страшной части рассказа. — Теперь Мила мертва. Её задушили в её комнате. Алина в больнице, на неё напали. А я… за мной тоже приходили, но сосед успел вмешаться.

Она подняла взгляд на тётку, ища реакцию, но Клавдия оставалась непроницаемой.

— Меня вызвали на Лубянку, — продолжала Ольга. — Майор Терняев, из госбезопасности. Он всё знает — про Кривошеина, про «Гетеру», про всех нас. У него были фотографии, документы с моей подписью… Он сказал, что это была не просто… не просто развлечение для чиновников. Что Кривошеин собирал компромат на важных людей. Что за этим стоит кто-то очень влиятельный.

Она прервалась, сглатывая комок в горле.

— И теперь этот кто-то убирает свидетелей. Милу убили. Алину пытались убить. Меня тоже. И я не знаю, что делать, тётя Клава. Мне страшно. Если я вернусь в Москву, они найдут меня. Если останусь здесь, найдут нас обеих.

https://author.today/work/541200