Хлябь Обетованная
Автор: Пархом Гыпопо
… Тележка дёрнулась — и поползла вверх.
Лязг. Лязг. Лязг.
Цепь тянула их по рельсам, медленно, мучительно медленно, и с каждым толчком в животе что-то переворачивалось — предвкушение или страх, уже не разобрать.
Музыка орала из динамиков. Оркестр Disney — торжественный, праздничный, как будто они взлетали не на горку, а на трон. Вокруг — крики. Кто-то визжал от восторга, кто-то матерился сквозь смех. Сзади мужик заорал: «О боже, я сейчас обосрусь!» — и его жена захохотала так, что тележка качнулась.
Дочка вцепилась ему в руку. Ногти впились сквозь рубашку.
— Пап... — прошептала она, глядя вниз.
— Всё нормально, солнце, — сказал он, сжимая её ладонь. — Держись крепче.
Лязг. Лязг. Лязг.
Диснейленд разворачивался внизу, как светящаяся карта. Замок Золушки — розовый, с башенками, увешанный гирляндами — стоял в центре, как пряничный дворец из сказки. Главная улица тянулась от него лучом, вся в огнях витрин и фонарей. Колесо обозрения медленно вращалось, переливаясь всеми цветами радуги. Толпы людей внизу — крошечные, как муравьи — сновали между аттракционами, и их смех, их голоса, их музыка сливались в один гул — живой, тёплый, человеческий.
Пахло попкорном и сахарной ватой. Воздух был сладким, липким, праздничным.
Сзади Клара смеялась — звонко, почти истерично.
— Господи, я забыла, как это страшно! — крикнула она сыну. — Ты держишься?
Мальчик что-то ответил, но его голос потонул в грохоте музыки.
Тележка ползла всё выше. Ещё метр. Ещё два.
И вот — самая верхушка.
Лязг оборвался. Тележка замерла.
Секунда тишины.
Он посмотрел вперёд — рельсы уходили вниз, под углом, который казался невозможным. Внизу — огни, музыка, жизнь.
Дочка сжала его руку сильнее.
— Пап...
Он вдохнул.
Ветер подул в лицо — свежий, холодный, совсем другой. Запахи остались внизу. Здесь было пусто. Только воздух, рельсы и огни под ногами, далёкие, как чужая жизнь.
— Сейчас полетим, — сказал он.
И тележка сорвалась…
… Он всплыл — как из воды. Резко.
Туман, клубящийся, тёплый, с каким-то сладковатым привкусом железа.
Под ногами не земля — что-то податливое, дрожащая глина, как живот, натянутый на кости.
Он встал. С трудом. Голова звенела.
— Клара?.. — голос хриплый, чужой.
Она лежала в метре, на боку, в белом платье, в котором ехала в парк. Глаза открыты, но не моргает.
Он бросился. Колени в туман, в грязь.
Дотронулся. Тёплая. Веки дрогнули.
— Клара. Слышишь? Дети. Где дети?..
И тут — голос:
— Папа?..
Двое. Сидят в паре шагов. Смотрят по сторонам, не плачут — в шоке. Как после падения на батут. Мальчик держит на коленях плюшевую мышь. Девочка вжимается в спину брата.
— Всё хорошо, всё… всё нормально, — соврал он, даже себе.
Он не спрашивал, где они. Он знал: не здесь. Не в парке.
Пыль в воздухе, как сгоревшая вата.
Кто-то рядом кашляет, кто-то встаёт на четвереньки.
Один кричит: «Где мы? Это теракт?!»
Он не отвечает. Он не про них. Он только про своих.
Он видит — там, вдалеке, — стена. Каменная. Высокая. Как из сна о древнем городе.
Он смотрит на неё — и чувствует, как тело дрожит от узнавания.
Ему хочется заплакать — и тут же засмеяться.
Что-то внутри него шепчет: «Ты уже не человек. Ты уже начал.»
— Этьен.
Он открыл глаза. Перед ним — вино. Клара напротив. Всё те же глаза. Только теперь в них не тревога, а лёгкая насмешка.
— Опять ушёл в себя? — спросила она.
— Всего на миг, — ответил он. — Просто вспомнил.
— Горки?
— Да.
— Ну, по крайней мере, мы все здесь.
— Да… пока.
Он вернулся в себя. Тепло бокала в ладони, лицо Клары напротив, расфокус.
Пауза ещё не рассеялась.
Вино в бокале. Свет — как всегда, полутень, как будто город и не дышит, а мерцает.
Клара смотрела не на него. А на стол.
На столике — кукла.
Голая. Не вульгарно — анатомически.
Сделанная как будто из силикона, но не силикон — теплее, с кожей, которая будто «жила», но не дышала.
Плоть слегка пружинила, не пластик, не ткань — воспоминание о теле, а не его материал.
Тело знали. Не придумали, не смоделировали, а именно знали.
Так не лепят из головы. Так лепят после касания.
Грудь — тяжёлая, чуть опущенная, с выраженными сосками.
Живот — мягкий, с живой складкой у пупка.
Бёдра — как у танцующей женщины, упругие, без стыда.
Таз — развёрнут, как будто двигался недавно, и в нём ещё не успела осесть пустота.
От неё шёл запах.
Тот самый — запаренного тела, нагретого ритмом. Смесь пота, кожи, и чего-то, что нельзя назвать, но можно почувствовать — желание, оставшееся в порах.
Запах Лона.
Запах плясок.
Клара чуть наклонилась, вдыхая.
— Чувствуешь?
Он не ответил.
Не нужно было.
Она кивнула сама себе.
— Её видели. У Столба. Не один раз. Видели — и запомнили.
Он молча смотрел.
— Это важно, — добавила она. — Новые тела плохо принимают, если к ним не было желания.
Она коснулась пальцами, осторожно провела по внутренней поверхности бедер куклы.
Фигура чуть подалась под пальцем, как будто отвечала на касание.
— Она тебе нравится?
Он посмотрел, долго, медленно.
— Да.
— Хорошо, — выдохнула Клара. — Тогда я довольна.
Пауза.
Она взяла бокал, пригубила.
— Я ведь не против, если ты... освоишь её первым. Когда всё будет готово.
Он отодвинулся от куклы.
Сказал глухо, с легкой хрипотцой в голосе :
— Сначала пусть она согласится.
Клара усмехнулась.
— Здесь все соглашаются. Вопрос — сколько слов и сколько вещества.
Он не улыбнулся.
Смотрел на куклу.
На губы. На живот. На изгиб шеи.
— Да, — сказал он. — Нам нужна эта кукла.