Из неопубликованного...

Знаете, 160 тысяч знаков — это тот порог, за которым текст перестает быть твоим и начинает диктовать свои условия. Роман идет тяжело. Последние главы — это попытка вскрыть «исходный код» Виктора, залезть в те темные подвалы его прошлого, где еще не было Brioni и пентхаусов, но уже было это пугающее «ничего» внутри.

Погружение в него выматывает. Иногда мне кажется, что я просто записываю под диктовку. Виктор живет везде: в моих старых рассказах, в сборнике стихов, в черновиках, которые никогда не увидят свет. Но страннее всего то, что я иногда слышу его имя на задворках реальности. Словно он — не просто набор букв, а кто-то, кто стоит за плечом и внимательно следит за каждой точкой.

Вот вам короткий кусок из первой главы. Просто красивое. Просто пафосное. О том, как сложно имитировать жизнь, когда ты — выхолощенная оболочка.

Виктор был один. И абсолютно обнажен.

Он сидел в кресле у панорамного окна, подтянув к себе колени. Город внизу еще только стряхивал с себя остатки ночи. На стеклянном столике стояла крошечная чашка с дымящимся эспрессо. В руках — «И восходит солнце». Коллекционное издание в кожаном переплете. Пальцы сжимали страницы слишком сильно, так, что плотная бумага предательски скрипела. Края, затертые до бархатистой мягкости, выдавали, что он читал её не первый, и даже не десятый раз. Он читал о том, как можно иметь всё и не иметь ничего.

Затем был душ. Огромная кабина из цельных плит черного мрамора, где вода лилась тропическим ливнем, смывая остатки чужого запаха и фантомную боль в кулаке. Костяшки уже обработали — вчера ночью заезжал его личный врач. Ссадины затянулись медицинской пленкой, но под ней всё еще жила саднящая, ноющая боль.

Он долго стоял перед огромным, во всю стену, зеркалом, не вытирая капли воды. Рассматривал себя. Не с нарциссизмом, а с холодным интересом исследователя. Вот дракон, вот пионы, вот волны. Рисунки, скрывающие его настоящего. Гладкая грудь, торс, ноги — ни единого лишнего волоска. Идеальная, выхолощенная оболочка. Он поднес правую руку к отражению, рассматривая заживающие раны. Данные для анализа. Не более.

— Алиса, — голос ровный, безэмоциональный. — Включи «Une vie d’amour». Инструментал.

Из скрытых динамиков полилась тихая, надрывная мелодия Азнавура. Вечная любовь. Виктор не отрывал взгляда от своего отражения. И начал петь.

Une vie d’amour

Que l’on s'était jurée

Et que le temps a désarticulée…

Он брал ноты чисто. Идеальный французский, вбитый в него гувернерами с того самого детства в промозглом Питере.

Бархатный, безупречный баритон заполнял мраморное пространство ванной. И он старался. Он смотрел на себя в зеркало и пытался что-то почувствовать. Пытался вспомнить лицо, запах, прикосновение — хоть что-то, что могло бы выжать из него хотя бы одну слезу. Он корчил лицо, напрягал скулы, мышцы на шее вздувались от усилия. Он играл в чувство, как актер на сцене.

Mille ans ne pourraient effacer

Le temps de nos vingt ans…

Ни одной фальшивой ноты. Ни одной настоящей эмоции. Внутри было тихо.

Когда последний аккорд рояля растаял в воздухе, Виктор откинул голову и рассмеялся. Громко, сухо, до першения в горле. Смех сумасшедшего, который в сотый раз пытается завести сломанный механизм. Смех ударился о мраморные стены и рассыпался на уродливое эхо.

А потом он замолчал. Так же резко, как и начал. И, как ни в чем не бывало, принялся собираться на работу.

Никакого костюма. Мягкие брюки из тончайшей черной шерсти, кашемировый свитер того же цвета с едва заметным, благородным отливом. Лоферы из мягкой кожи на босу ногу. Он никогда не пользовался ни парфюмом, ни дезодорантом, считая, что тело должно пахнуть чистотой и больше ничем.

Аппетита не было. В голове механически перемешивались обрывки фраз: «Нельзя уйти от самого себя, переезжая с места на место» и «Вечная любовь, которой мы поклялись друг другу». Белый шум.

Он вышел из пентхауса под перезвон уведомлений, уже требующих его внимания. Чистый. Собранный. Абсолютно пустой.

В любом случае — он передает вам привет.