О блудном сыне замолвите слово...

В общем, ситуация. Приехал я к солдатикам срочникам на беседу. Говорят: «Вам слово. Молодёжь. Срочники. Вы — человек с юмором, но надо с осмыслением». Я говорю: «Что ж, ладно. Только без пафоса». — «Да, да, без пафоса».

Прихожу. Сидят ребята. Лица… ну, знаете, какие лица бывают после третьего месяца службы? Смесь мудрости кролика, попавшего в удавью клетку, с надеждой на чудо. И некоторая отстранённость. Взгляд в потолок. Ну ии в пол, но с одинаково сонным взглядом. В общем, философы.

И мне надо — про нравственность. Я думаю: ну что им говорить? «Драить — чтобы было чисто»? Или «Устав — твой лучший друг»? Скучно. Вспомнил я самую интересную, на мой взгляд, историю. Притчу. Про блудного сына.

Начинаю. Так, не торопясь.

«Жил, говорю, один человек. Ну, обычный богатый отец. Двое сыновей. Младший — энергичный такой, пробивной. Говорит: „Батя, дай мне мою долю наследства. Всё равно когда-нибудь… Не хочу ждать“. Получил и — шмыг! В закат. В большую жизнь».

Вижу — ребята оживились. Узнаётся ситуация. «Шмыгнуть в закат» — это им понятно. Очень.

«И, — продолжаю, — начал он жить. Красиво. По полной, как он это понимал. Всё, что ему дал папаша, он пустил в ход. Друзья, девушки, рестораны… свобода!»

Тут один ефрейтор в первом ряду тихо так вздохнул. Понял, о чём речь. О предармейской жизни.

«А потом, — делаю паузу, — как водится… кончилось. Всё. Деньги, друзья, рестораны. И как раз в той стране — кризис. Голод. И он пошёл… он пошёл работать». Пауза. «Свиней пасти».

Тишина. «Свиней, — повторяю для ясности. — И даже рожкам, которые свиньи ели, он  был бы рад. Но ему их не давали».

Вижу, сидят, не шелохнутся. У некоторых в глазах… ну, не то чтобы слёзы, но влага. Не та, что от строевой подготовки на ветру. Другая. Внутренняя. Потому что каждый из них в этот момент себя представил. Не в плане свиней, конечно. А в плане… дна. Когда уже совсем. И тебе даже «рожки» не светят.

«И тут, — говорю дальше, — он опомнился. Вспомнил, что у отца даже наёмные рабочие едят досыта. И думает: „Пойду. Скажу: отец, я виноват. Я больше не могу быть  сыном. Возьми меня хоть работником“».

Тут я смотрю на них и вижу, что они все мысленно уже идут. По этой дороге назад. Грязные, голодные. Им эта дорога страшнее любого КПП. Потому что стыд.

«И пошёл. А отец… отец издалека его увидел. И побежал ему навстречу. Бежал, старый, запыхался, подбежал, обнял его грязного, вонючего…» — у меня тут голос чуть дрогнул, не по-актёрски, а просто, — «…и даже речи той не дал договорить. А сразу так „сын мой!“ И праздник устроил».

И вот тут… воцарилась такая тишина, что слышно было, как на улице лужи подметают. А у одного бойца, у того, что на галёрке сидел, щека блеснула — так, полоска одна, быстрая, он её рукавом поймал. Смотрит в пол.

Я сделал паузу. Самому надо было воздуху глотнуть. И вот тут я добавил то, ради чего, наверное, всё и затеял.

«А вы знаете, — сказал я, и голос мой стал совсем вкрадчивым, домашним, будто не в воинском клубе говорю, а на кухне, — а вы знаете, на чём тут главный фокус? Не на том, что сын вернулся. Это-то как раз понятно. Голод — не тётка. А на том, что отец — ждал. Он всё время ждал. Он не спал ночами, может. Или спал, но одним ухом прислушивался — не скрипнет ли калитка? Он смотрел на эту дорогу каждый день. И когда увидел еле заметную точку на горизонте, он уже знал. Сердцем знал. И побежал. Не пошёл встречать — побежал! Запыхавшись, старый, неловкий. Потому что любовь — она всегда немножко неловкая. Она всегда больше, чем мы можем выразить».

Я посмотрел на их молодые, уставшие, внезапно очень серьёзные лица.

«И эта притча… она ведь не про какого-то конкретного папу в халате. Она — про самую главную механику мироздания. Что есть Тот, Кто ждёт. Всегда. Вне зависимости от звания, от табуретки, которую ты не отдраил, от глупости, которую натворил, от всей той грязи, в которую сам же и вляпался. Он смотрит на ту самую дорогу. И для Него ты не „рядовой такой-то“, не „работник“, не «обуза». Для Него ты — только сын. Дочь. Ребёнок. Которому не надо заслуживать. Которого уже любят. Просто потому что он есть. И ждут. Каким бы он ни был».

Тишина стала густой. И в этой тишине это маленькое слово — «ждёт» — повисло в воздухе, и каждый примерил его на себя. Каждый вспомнил ту свою «дорогу», с которой не решается повернуть назад. И каждый почувствовал, что там, в конце неё, — не суд, а объятия. Не разбор полётов, а праздник. Просто потому что вернулся.

И в этих глазах было не просто внимание. Там было узнавание. Узнавание себя в том блудном сыне. И, почти неправдоподобная надежда на то, что и для тебя есть тот, кто ждёт у окна, всматриваясь в даль. Всевидящий, всепонимающий и всепрощающий Отец. Который уже бежит тебе навстречу. Запыхавшийся. Радостный. Потому что ты — просто дитя. Наконец-то решившееся повернуть назад. Домой.

Я не стал ничего больше добавлять. Просто кивнул. Повернулся и вышел из зала.

А за спиной осталась полная, оглушительная, живая тишина. В которой слышалось только сдержанное дыхание и неловкий,  стыдливый звук — будто кто-то торопливо вытирает ладонью щёку.