Синдром Достоевского

Этот термин  в клинической психиатрии не является официальным диагнозом, но  используется как метафора или образное название для двух различных, но иногда связанных феноменов. Оба они отсылают к личности и творчеству Фёдора Достоевского.

1. Психиатрический аспект: сочетание эпилепсии и интенсивного творческого процесса (эпилептические ауры, гиперграфия).
2. Литературоведческий / культурологический аспект: «одержимость идеями» персонажей (отождествление с героями, погружение в мир произведения)

На первом аспекте я останавливаться не буду, кроме одного замечания: кроме Достоевского, височной эпилепсией страдали  Г. Флобер, и (предположительно)  Л. Кэролл, Э.А.По, Ч. Диккенс, Дж. Свифт.

Второй аспект синдрома Достоевского является намного более распространенным и термин чаще всего используется именно в этом непсихиатрическом аспекте. Вот несколько классических примеров.

1. Оноре де Бальзак (пожалуй, самый яркий представитель этого аспекта синдрома)

 Друг Бальзака, литератор Леон Гозлан, рассказывал, как однажды ночью услышал отчаянный крик Бальзака: «Помогите!.. Меня убивают!». Вбежав в комнату, он увидел, что Бальзак, погружённый в сцену драмы, вообразил себя преследуемым героем своего романа.

2. Фёдор Достоевский

 Жена писателя Анна Григорьевна писала, что, работая над «Бесами» и «Братьями Карамазовыми», Достоевский часто бормотал реплики героев, спорил сам с собой, иногда вскакивал и ходил по кабинету, разыгрывая диалоги. Она отмечала, что в особенно напряжённые моменты он мог кричать на воображаемого Ставрогина или Свидригайлова.

3. Гюстав Флобер

В письме от 1853 года Флобер подробно описывает, как, сочиняя сцену отравления мадам Бовари (мышьяком), он сам почувствовал во рту вкус металла и его начало тошнить. «Я был так погружён в своё творение, что дважды вставал, чтобы вырвать — настолько реальной была для меня эта смерть», — писал он.

4. Лев Толстой

Жена писателя Софья Андреевна записала в дневнике (1877 г.), что, работая над сценой гибели Анны Карениной, Толстой пришёл к ней со слезами на глазах и сказал: «Я приговорил её к смерти». Он переживал смерть героини как личную трагедию. 

5. Александр Дюма-отец

Известно, что Дюма часто «проживал» сцены, особенно дуэли или драки. Его сын Александр Дюма-младший вспоминал, как отец, работая над «Тремя мушкетёрами», мог с криком «Ага!» вскакивать и фехтовать с воображаемым противником, представляя поединок д’Артаньяна.

6. Чарльз Диккенс

 Друг и биограф писателя Форстер писал, что Диккенс, создавая злодеев (например, Билла Сайкса из «Оливера Твиста»), хмурился, менял голос и мог в сердцах воскликнуть что-то вроде: «Подлец! Тебе не уйти!». Он также репетировал публичные чтения, полностью перевоплощаясь в персонажей.

7. Николай Гоголь

Аксаков в письмах описывал, как Гоголь, читая ему только что написанные главы «Мёртвых душ», то хохотал до слёз, то вдруг начинал плакать, обращаясь к персонажам: «Ах, вы мои голубчики!» или «И зачем вы так, дурачки?».

8. Мигель де Сервантес

Писатель XVII века Хуан де лос Англес в своих заметках упоминал, что Сервантес, по слухам, «разговаривал с Дон Кихотом и Санчо как с живыми», а в быту мог невольно цитировать их в разговоре, словно они были рядом.

9. Джон Мильтон

Биограф писателя Обри записал, что Мильтон, будучи уже слепым, диктуя «Потерянный рай», часто впадал в состояние, когда он «видел» Сатану перед собой и декламировал его тирады с такой силой, что секретари пугались.

Другая грань непсихиатрического аспекта синдрома Достоевского - это, так называемая, литературная месть: писатель берет своих реальных обидчиков или насмешников из  жизни, делает их героями своих произведений и от души расправляется там с ними. Из широко известных достоверных случаев можно упомянуть следующие:

Данте Алигьери был активным политиком («Белые гвельфы») и был изгнан из Флоренции после прихода к власти враждующей партии «Чёрных гвельфов».

В Аду Божественной Комедии он помещает:

Папу Бонифация VIII (ещё живого на момент написания!) — в 8-й круг к симонистам (Ад, XIX). Это была месть за политическое предательство и роль в изгнании Данте;
Своего личного врага Филиппо Ардженти — в 5-й круг в грязь (Ад, VIII);
Множество других флорентийских политиков.

Эрнест Хемингуэй в «И восходит солнце» изобразил бывшего друга Гарольда Лобба в лице героя Роберта Кона в неприглядном свете. Роберт Кон в романе — богатый, слабовольный еврейский боксёр. Сам Лобб в мемуарах «The Way It Was» (1959) подробно описал шок от прочтения романа и узнавания себя. Это привело к разрыву их отношений и даже к угрозе физической расправы (Лобб хотел вызвать Хемингуэя на дуэль). Письма Хемингуэя того периода также содержат насмешки над Лоббом.

Стивен Кинг в «Мизери» показал свою самую надоедливую фанатку Энни Уилкс как маньяка (сам он опровергал это впоследствии, впрочем, неубедительно).

Традиция литературной расправы восходит к так называемым "романам с ключом" 16-17вв, в которых реальные люди надевали по воле автора одежды отрицательных персонажей, принимали вымышленные имена. Иногда к роману прилагался и ключ: список, раскрывающий реальные лица персонажей. Этот жанр обрел второе дыхание в литературном модернизме 20 веке ("Фиеста" Хэмингуэя, "Контрапункт" Хаксли).

Лично я заинтересовался темой синдрома Достоевского в его втором литературном аспекте и, в частности, в форме литературной мести по трем причинам:

1. Некоторые свои произведения, которые написал уже давно (более 10 лет назад), перечитываю редко, потому что перечитываю очень эмоционально. Они открывают во мне "внутренний краник",  из которого до сих пор бежит живая вода, не потерявшая своей силы ни на йоту с момента написания.
2. Я имел небольшой опыт литературной мести: было намерение поквитаться с взяточниками-ментами по примеру Данте: в первой части - события на земле, во второй - карма на небе. Пока писал первую часть, вторая уже практически созрела, но... при некотором размышлении я вдруг осознал, что наказание будет не пропорционально их вине, и я даже почти устыдился своих намерений. Так и осталась - просто первая часть, без кармы, как документальные записки событий прошлых лет.
3. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил на АТ синдром Достоевского в форме литературной месте в очень неединичных случаях. Оказывается - это здесь довольно распространенное явление. Оно вычисляется, как правило,  по некоторой функциональности и минимализму сюжета, целью которого является очевидная расправа над личными или общественными конкретными злодеями автора, которая в конце и случается. Хотя, нет: бывают и очень художественные тексты, в которых автор с  наслаждением  и почти научным чувством серпентолога-ликвидатора расправляется с отрицательными персонажами, которые возникают ненадолго по ходу сюжета, чтобы удовлетворить научный интерес и эмоциональную жажду расправы автора.

Ну, если это решает какие-то медицинские проблемы автора - почему нет? Уж лучше расправляться с не понравившимися на страницах своих произведений, чем в реале... Но синдром Достоевского предполагает еще стирание четких границ между реальностью своей жизни и реальностью своих произведений. И если вдруг в какой-то момент образуется портал из одной реальности в другую...

А вы чувствуете в себе синдром Достоевского? Занимались ли вы когда-нибудь литературной местью? И несет ли автор моральную ответственность за уголовные преступления, совершенные ГГ произведения, написанного от первого лица?