Размышления на тему: «Бесы» (Ф.М. Достоевский)

Когда я впервые читал «Бесов», меня не оставляло смутное чувство диссонанса. Роман казался чужим в корпусе великих книг Достоевского. Где пронзительная глубина «Идиота», где трепетная сложность «Братьев Карамазовых»? Вместо них — словно злой, кривляющийся балаган. Позже, узнав о яростной полемике с Тургеневым и западничеством, я нашёл этому простое объяснение: писатель заигрался в идеологическую борьбу, принёс искусство в жертву публицистике. Но это объяснение не успокоило. Достоевский — величайший психолог, чья дотошность в исследовании человеческой души недосягаема для иных научных школ. Не мог же он попросту разучиться создавать живых людей?

И я вгляделся в этот шутовской кортеж. Истеричный либерал-нарцисс Степан Трофимович. Опереточный злодей Пётр Верховенский. Демонический сластолюбец Ставрогин. Самовлюблённый писатель Кармазинов. Влюблённая дура, приносящая в жертву своим страстям собственную жизнь. Инфантильный губернатор, строящий кукольные домики. Генеральша, ведущая войну за первенство в губернской гостиной. Каждый персонаж словно соткан из гипертрофированного порока, каждый — ходячая карикатура. Это нарочито. Это, особенно на фоне написанного Достоевским до и после «Бесов», бросается в глаза. Но зачем?

Ответ, как это часто бывает у Достоевского, лежит не в плоскости социальной критики, а в области духовной диагностики. Название романа — не метафора. «Бесы» — это буквальное описание состояния одержимости. Социально-политический сюжет о революционном кружке — лишь видимая, симптоматическая часть болезни. Истинный же предмет романа — всеобщая духовная эпидемия, бесовская инвазия, которая принимает самые разные обличья.

Пётр Верховенский одержим бесом разрушения и интриги. Его отец, Степан Трофимович, — бесом либерального позёрства и исторического малодушия. Ставрогин — самым страшным бесом: бесом опустошённости, абсолютной духовной стерильности, которая уже не различает добра и зла. Кириллов — бесом гордыни, мечтающим превзойти Бога. Шатов — бесом болезненной, надрывной веры в народ как в нового идола. Даже второстепенные фигуры — капитан Лебядкин с его жаждой денег и вина, Варвара Петровна с маниакальной жаждой власти — все они не столько личности, сколько носители определённой бесовской «специализации».

Вот почему они кажутся такими плоскими, почти архетипичными. Достоевский здесь — не психолог, а экзорцист. Он не исследует становление характера — он обнажает механику одержимости. Его герои не развиваются — они, как в древней мистерии или средневековой моралите, последовательно развоплощаются, обнажая свою демоническую суть. Вся сумбурная, водевильная структура романа с её нелепыми сценами, внезапными убийствами и истериками — это не издержки плохого стиля, а художественное воплощение того хаоса, который бесы привносят в душу человека и в жизнь целого города.

Именно поэтому даже потенциально симпатичные герои вроде Шатова и Кириллова не могут стать точками опоры. Они тоже одержимы — пусть и идеями более высокого порядка. Их трагедия в том, что, ища Бога, они создают себе идолов и приносят себя им в жертву. Их смерть — не искупление, а финальный акт одержимости.

Роман, который я сначала счёл политическим памфлетом, оказался самой жуткой религиозной притчей Достоевского. Полемика с Тургеневым и его Базаровым здесь — лишь частный эпизод. Главная битва разворачивается не в гостиных и не на тайных сходках, а в метафизической бездне человеческой души. «Бесы» — это не о том, как революционеры хотят переустроить Россию. Это о том, как бесовщина переустраивает человека изнутри, подменяя живую, сложную, страдающую душу — одной всепоглощающей страстью-демоном. И в этом свете карикатурность персонажей перестаёт быть недостатком и становится гениальной художественной правдой, правдой жуткой и непереносимой.