Мастер, Маргарита и я, или Почему мой кот теперь требует коньяку по пятницам

Признаюсь без купюр: у меня литературная измена. Да, я хирург с двадцатилетним стажем, и по логике вещей должен благоговеть перед атласом Грэя или хотя бы перед инструкцией к эндоскопу. Но нет. Мой духовный отец — человек, который бросил терапевтический кабинет ради пера и написал роман, от которого у советской цензуры пошла такая крапивница, что Воланду пришлось бы выписывать антигистаминные лично.

Михаил Афанасьевич Булгаков — это как коллега, который ушёл из поликлиники «на творчество», а потом вернулся в приёмную в чёрном плаще, с котом-гигантом на плече и предложил заменить валерьянку на абсент. И знаете что? Диагнозы стали ставиться точнее.

Что я люблю в Булгакове? Всё. Даже то, что он, будучи врачом, прекрасно знал: самый страшный диагноз — не сифилис и не тиф. Самый страшный диагноз — бюрократия. Человек, который в 24 года оказался один на один с роженицей, гангреной и отсутствием коллег — и выжил — уже не испугается редактора «Москвы» с красным карандашом.

Вот, например, Коровьев. Худой, нервный, в пенсне, говорит скороговоркой — разве это не портрет любого врача после приёма в поликлинике? «Гражданин, вы куда с этим термометром?!» — «А я так, мимо проходил, решил измерить температуру общественного мнения». 

А Бегемот? Ну это же мой кот после того, как я оставил ноутбук открытым на главе про Великий бал у Сатаны. Теперь он сидит на подоконнике, смотрит на соседей с таким видом, будто знает, где они прячут конфеты, и периодически шипит: «А ну-ка, гражданин Берлиоз, объясните, почему вы думали, что буфет в райотделе — это место силы?»

Но главный гений Булгакова — он писал о вечном так, будто вечность — это сосед по коммуналке, который постоянно занимает ванную и оставляет мокрые полотенца на вашем стуле. Любовь? Не «розы, шампанское, закат». А «беги со мной, дура, пока не поздно, у меня в кармане только рукопись и три рубля на трамвай». Свобода? Не «воля ветра в степи». А «я сожгу эту рукопись, потому что вы, товарищи, не достойны, но сначала налью себе водки — руки трясутся».

И вот я, разрезая брюшную полость по долгу службы, иногда ловлю себя на мысли: а что бы написал Булгаков-врач о современной медицине? Наверное, так:

«В палате №7 сидел пациент с диагнозом „гиперопека жены“. Симптомы: невозможность самому выбрать йогурт, паника при виде чека в супермаркете, рефлекторное произнесение фразы „спроси у мамы“. Лечение не разработано. Прогноз — пожизненный.»

Или вот:

«Ассистент, подайте мне зажим! — кричал профессор. — Нет, не тот! Тот, что лежит рядом с вашим телефоном, на экране которого — третья попытка пройти „Кота-мяукалку“!»

Булгаков учил: ад — это не огонь и черти. Ад — это может быть и очередь в поликлинике. Рай? Рай — это когда после двенадцатичасовой смены дома тебя ждёт кофе, книга и никто не зовет на срочный вызов.

Так что спасибо вам, Михаил Афанасьевич. За то, что доказали: самый страшный монстр — не Воланд и не Азазелло. Самый страшный монстр — это заведующий с фразой «Ну вы же понимаете, у нас план». И он до сих пор работает в каждом учреждении. Но теперь я знаю, как с ним бороться: открыть «Мастера», налить кофе и вспомнить, что даже у Сатаны были трудные дни. А уж у меня и подавно будут.

P.S. Если вдруг увидите кота в очках, который заказывает коньяк в баре — не пугайтесь. Это просто мой Бегемот. Он теперь ведёт приём. Диагноз ставит точнее меня. Особенно по части «дурацких вопросов пациентов».