Нет слов

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Это, конечно, весьма удобная теория, которая позволяет переложить ответственность на высшие силы. Мой случай, к сожалению, менее библейский и более прозаичный: мои слова не были ни у Бога, ни даже у меня. Они просто брали отпуск, стоило мне покинуть рабочее место, или, что еще более странно, стоило мне сесть за письменный стол.

Существует распространённое заблуждение, что мозг, это единый орган, который либо работает, либо спит. На самом деле это похоже на старую электропроводку: при попытке включить чайник и утюг одновременно в доме выбивает пробки. Моя работа ведущего это, видимо, тот самый гигантский промышленный генератор, который включает такие мощности, что слова вырываются наружу сами собой, без моего на то разрешения, ужом проскальзывая между зубами.

И вот тут важное уточнение, которое я совершенно точно должен был сделать раньше, но, как обычно, увлёкся метафорами.

Те кто меня знает, знает что я закоренелый матершинник и прям, ну бля. Но овкос, я не ругаюсь при детях. Вернее, я могу ругаться, но только в разрешённых, так сказать, биоценозах. На работе, в микрофон, перед аудиторией, где сидят дети и их родители, я говорю чисто. И дело не в том, что я сжимаю челюсти и контролирую каждый слог, как сапёр, обезвреживающий мину. В том-то и фокус: на сцене я даже не думаю об этом. Мне не надо следить за собой. Я просто стою, открываю рот, и оттуда выходит стерильно-праздничный, причёсанный и прилично одетый текст, пригодный для трансляции на всю страну в День защиты детей.

Это как если бы у автомобиля были идеальные тормоза, но водитель никогда ими не пользовался, потому что дорога сама знает, где ей заканчиваться.

Я лялякаю. Именно это слово, детское, нелепое, но до смешного точное. Я просто лялякаю, и этого достаточно. Слова фонтанос бьют и даже не думают сворачивать в сторону непечатных закоулков. Они сразу выходят на красную дорожку, улыбаются, машут ладошкой.

А потом генератор глохнет, и начинается самое интересное.

Если на сцене слова, это фонтан, которому всё равно, что орошать царский сад или стройплощадку, то в дефолтном режиме краны перекрыты, трубы демонтированы, а на месте фонтана теперь разбит сквер с одной скамейкой и голубями, которые даже не воркуют, а просто молча переминаются с лапки на лапку.

Я захожу в какой-нибудь вольчек. Продавщица спрашивает, какой хлеб мне завернуть. Я открываю рот. Внутри ветер. Я смотрю на чиабату, смотрю на багет, и в голове медленно, как титры в немом кино, проплывает слово "кирпич". Я тычу пальцем. 

Но есть еще третий режим, это режим писателя.

И вот здесь физика уходит в длительный, хорошо оплачиваемый творческий отпуск, из которого возвращается с новыми силами, чтобы снова дать сбой.

Я приземляюсь на кровать. Открываю ноутбук. Смотрю на пустой лист. Экран белый, яростно-белый, как свежевыпавший снег в Антарктиде, по которому ещё никто не ступал и, возможно, уже не ступит, потому что на улице минус шестьдесят и медведи вообще-то белые, но их здесь нет, потому что это Антарктида, а не Арктика, и причем тут вообще медведи, почему я думаю об этом, когда мне нужно написать "Он вошёл в комнату".

Я пишу: "Он вошёл в комнату".

Смотрю на предложение. Оно работает. Оно честно сообщает факт: был некто, была комната, субъект переместился в объект. Глагол прошедшего времени, единственное число, мужской род. Всё по правилам.

Но внутри меня что-то ёкает.

Вошёл. Вошёл ли? Может, он ввалился? Влетел? Ворвался? Протиснулся? Материализовался? Возник на пороге, как недоразумение?

Я лезу в словарь синонимов. Двадцать три варианта глагола «войти». Я читаю их как мантру: вступить, проникнуть, пробраться, зайти, заглянуть, пожаловать, явиться, нагрянуть, вломиться, впересться, расквартироваться.

Расквартироваться.

Я никогда не использую слово "расквартироваться". Но теперь, когда я его знаю, смогу ли я жить дальше, не использовав его хотя бы раз?

Проходит десять минут. Герой всё ещё стоит в дверях. Он не вошёл, не ввалился и не впёрся. Он застыл в лимбо между коридором и комнатой, потому что его автор пытается понять, какая разница между протиснуться и просочиться.

Я закрываю словарь. Я принимаю волевое решение: "вошёл" достаточно хорошо. "Вошёл", это стабильно, надёжно, как стул на четырёх ножках.

Я пишу "Он вошёл в комнату". И тут же понимаю, что комната не та. Совершенно не та. Потому что мой герой не может войти в комнату, он может войти в зал. Или в холл. Или в кабинет. Или, если уж совсем честно, в кромешный ад бюрократического произвола, но это метафора, а мне пока нужно просто существительное.

Я стираю комнату. Пишу "помещение". Стираю. Зал. Стираю. Апартаменты. Герой не настолько богат, чтобы входить в апартаменты.

Я смотрю в потолок. Потолок белый. Как и  экран, хотя не, на потолке я зафигачил гирлянды, а то бесит просто белый. Как снег. Как лицо продавщицы в вольчаке, когда я тычу пальцем в хлеб.

И тут происходит странное. Я вспоминаю, что два года назад в какой-то книге, которую я читал в электричке по дороге на дачу, было идеальное слово. Не комната. Не зал. Не помещение. Что-то среднее. Что-то с привкусом старых обоев и скрипучего паркета.

Я закрываю глаза. Я лезу на ту самую дальнюю полку, где слова лежат не по алфавиту, а по принципу "надо бы когда-нибудь разобрать". Там темно, и стоят много мусорных пакетов, в которые лучше не заглядывать лишний раз. Я шарю рукой, нащупываю что-то круглое, это "меланхолия". Отодвигаю, за ней "амбивалентность", тяжёлая, гипсовая, не поднять. Пихаю в сторону "маминхламинотапай", он гремит, как банка с мелкими монетами.

Да где ты бля? Оно было где-то здесь. Неужели я его выдумал? Неужели его вообще не существует, а я потратил полжизни на поиски фантома?

Я открываю глаза. Смотрю на экран. 

Я пишу: Он вошёл в гостиную.

Это не то слово, которое я искал. Это компромисс. Это сделка с совестью. Гостиная. Обычная, нейтральная, ни к чему не обязывающая гостиная.

Я оставляю.

Проходит ещё полчаса. Герой наконец-то внутри. Он сделал два шага по паркету, и теперь я должен объяснить, как он сел.

Сел. Опустился. Плюхнулся. Рухнул. Приземлился. Осел в кресло, как усталый воздушный шар. Упал в него, как мешок с картошкой. Опустил своё тело с грацией сломанного лифта.

Я перебираю варианты. Я примеряю их к герою, как костюмы в примерочной. Этот жмёт в плечах. У этого слишком узкие рукава. В этом он похож на персонажа бульварного романа.

В какой-то момент я ловлю себя на том, что гуглю метафоры усталости, потому что опять на гарище лезть не охота.  Поисковик выдаёт: устал как собака, валится с ног, едва тащится. Всё это не подходит, потому что герой не собака, он не валится и не тащится, он просто очень хочет сесть, но я, автор, не даю ему этого сделать уже сорок минут.

Я открывают ютуб и смотрю на котиков. Кот спит. Коту не нужно подбирать синонимы. Кот просто ложится, и это сразу правильное слово. Никто не спрашивает кота, опустился он или рухнул. Кот лёг и всё.

Я пишу: Он сел.

И знаете что? Это работает. Это сработало двадцать минут назад, когда я впервые это написал. Но мне нужно было пройти через словари, метафоры, дальние полки, фантомные воспоминания о книгах, прочитанных в электричках, чтобы понять, что первое слово было правильным.

В этом и есть безумие письма. Ты не просто ищешь слова. Ты перебираешь их, как чётки, как камни на пляже, в надежде найти тот самый, единственный, который ляжет в руку с идеальным весом. Ты знаешь, что большинство камней ты выбросишь обратно в море. Ты знаешь, что через час прилив смоет все следы твоих поисков. Ты знаешь, что читатель никогда не увидит те двадцать семь вариантов, которые ты отбросил, и никогда не узнает, что фраза "он сел" стоила тебе получаса жизни и трёх чашек кофе.

Но ты всё равно ищешь. Потому что где-то там, на дальней полке, пылится слово, которое ждало именно этого героя, именно этой комнаты, именно этого стула. И когда ты его находишь (если находишь), оно щёлкает, как замок гаража, который ты минут пятнадцать пытался открыть на лютом морозе. И весь абзац, вся страница, вся глава вдруг становятся на место.

Иногда я нахожу. Чаще, нет.

Но в те редкие моменты, когда щелчок происходит, я вспоминаю, зачем я это делаю. Зачем я роюсь в пыльных архивах собственной памяти. Зачем я спорю сам с собой о разнице между протиснуться и просочиться.

Ради этого щелчка. Ради идеального веса в ладони. Ради того, чтобы однажды кто-то прочитал "он вошёл в гостиную" и даже не заметил, как это было написано, потому что хорошие слова не привлекают к себе внимания. Хорошие слова исчезают, оставляя только картинку.

А плохие плохие слова торчат из текста, как гвозди, о которые спотыкаешься. И моя работа, моя странная, нелогичная, доводящая до белого каления работа, вытаскивать эти гвозди, пока текст не станет гладким, как ручеёк.

Или пока я не сойду с ума. Что, скорее всего, случится раньше.