Вдогонку к предыдущему посту

Люди здесь прозаические. Но нейросети не любят. Поэтому вот небольшой рассказ от бездушной машины на эту тему.

Душевный разговор

Рассказ

Захожу вчера в чайную на Невском. Не в ресторан, а в простую, с клеёнкой. Люблю, знаете, демократичность.

Сижу, пью чай. За соседним столиком двое. Сразу видно — писатели. Один в пенсне, другой с бородкой. Оба в поношенных пиджаках, но с достоинством. Такие, знаете, всю жизнь где-то преподавали или в редакциях сидели. Сейчас, может, и не сидят, но вид держат.

Я сначала не вслушивался. Но потом слышу — про нейросети заговорили. Ну, я ухо и навострил.

— Машины уже романы пишут, — говорит тот, что в пенсне, и ложечкой в стакане мешает. — Каково?

А второй, с бородкой, вздыхает тяжело.

— Читал я один опус, — говорит. — Пустота там. Холод. Как в холодильнике. Без души.

— Абсолютно! — подхватывает пенсне. — Нет этого... трепета. Механическое сочинение.

— Я сорок лет за столом сижу, — говорит бородка. — Каждую букву выстрадал. Ночью, бывало, не спишь — слово ищешь. А тут — бац! — и готово. Разве ж это литература?

— А у этих машинных, — кивает пенсне, — жены не обижаются. Им всё равно. Нажал кнопку — и пожалуйста. Где ж тут глубина?

Тут бородка ложку взял, хотел варенья положить, да так и замер.

— Я, знаете, — говорит, — одну вещь придумал. Чтобы отличить настоящее от машинного. Я в своей прозе нарочно ошибки делаю. Стилистические. Чтоб живей было. А машина — она ж никогда не ошибётся.

— Ошибки — это да, — сомневается пенсне. — Это душевно. Но читатель...

— Какой там читатель! — махнул рукой бородка. — Читатель нынче пошёл... Ему бы только историю, чтоб закручено было. А душа — наплевать.

— Да, — грустно кивает пенсне. — А эти машинные как раз это и дают. Стрельбу, поцелуи. А души нет. И никому она не нужна.

Бородка встал, заходил по чайной.

— Обидно! — говорит. — Я жизнь положил. Каждое слово вынашивал, как дитя. А тут приходит какой-нибудь инженер, нажимает кнопки — и публикуется. И ещё, говорят, неплохо выходит!

— Неужели неплохо? — испугался пенсне.

Бородка сел.

— Говорят. Я сам не читал, конечно. Но говорят. Помолчал. — А может, и врут.

— Конечно, врут! — с надеждой говорит пенсне. — Не может машина написать хорошо. Потому что без души!

— Без души, — кивает бородка. — Это главное.

Помолчали. Чай остыл.

И тут пенсне тихо так спрашивает:

— А вы не пробовали... ну, эту... нейросеть? Просто из любопытства?

Бородка аж поперхнулся.

— Боже упаси! — говорит. — Я — и вдруг с машиной... Да никогда! Я лучше десять лет буду одну главу писать, чем...

И не договорил.

Пенсне молчит. Потом тихо:

— Десять лет — это долго.

Бородка ещё тише:

— Долго.

И оба смотрят в одну точку.

Тут я не выдержал. Расплатился и вышел.

На улице вечер, фонари. Иду и думаю: а как же глубина? Эмоции? Душа, про которую они так убиваются?

И ведь смешно: они ж про неё сорок лет говорят. А я за весь вечер ни одной живой мысли от них не услышал. Всё про буквы, про ошибки, про то, как трудно им писать. А про что писать — ни слова.

Может, душа — она не в том, сколько лет ты за столом просидел и как красиво буквы выводишь. А в том, есть ли что сказать, кроме как про то, как ты любишь буквы выводить. Какая мысль у тебя есть, какая боль, какое понимание жизни, которым ты готов поделиться.

Если мысли нет — так хоть сорок лет сиди, хоть восемьдесят, всё равно пустота получится. Только гладкая, с нарочными ошибками для душевности.

А если мысль есть — найдётся и способ её донести. Сам или с кем-то, руками или машиной — неважно. Важно, что сказать есть что.

Но это я так, к слову. Люди они, может, и хорошие. Только грустные очень. И чай у них вечно остывает.

Конец.

P.S. Если кто-то узнал себя в этих писателях — это случайно. Хотя... может, и не случайно.