Авангардный ультрасперматоксикоз
Автор: Владислава Азис(Такую ульту мать ещё не ультавала)
(Подсказку предоставили песни «Satanic Cowboy» и «Siddhis» от авангардной метал-группы «Dog Fashion Disco», перепетые ими из альбома в альбом во всё более хардовых вариантах и достигшие пика тяжести в переиздании 2018 года «Experiments In Embryos» — на трезвую голову не понять, что за дичь там происходит в тексте при чём тут цирковая тема во вступлении, впрочем, нужно ли понимать авангард?)
Коротко: апофеоз сексуальной и экзистенциальной зависимости Мистера Рок-н-Ролла в Лос-Анджелесе от угождения толпе и соответствия эвфемизму своего имени достиг невиданной самоубийственной мощи семявыносящих протоков, взорвав его идентичность, утраченную среди бесконечного потребления...
(Мне и самой страшно)
Используется образ алкогольного передоза и метафора гиперинтенсивной эякуляции, продукт которой присваивают себе другие, дабы попытаться описать сам механизм зависимости изнутри:
"Горькая, почти обжигающая струя неумолимо исколола пищевод, следуя вниз. Какая разница, что именно это было? Вон та бутылка... Другая... Ещё несколько...
Какая разница, что вообще было?
Сейчас же не было... ничего. И это ничего куда-то ускользало. Никаких ужасных окровавленных рук, никакого проклятого тела, что заперло в себе его душу и заставляло её забываться в угоду других, никаких очертаний его собственных апартаментов, — но только то, что было внутри, никуда не делось.
Вся концентрация его стремлений и переживаний, качающая сердце в надрывающемся ритме его громкого имени, кажется, теперь плыла под ногами, стягивая стопы в каменный узел. Белая, липкая, с золотистым отливом молока Музыки... Её изымали из него или это она обволакивала его собой?
Голова отчаянно задралась вверх. Улыбчивые женские лица — слишком идеальные, фактурные, жаждущие — пожирали ненасытными глазами его утопающее в собственной семенной жидкости тело, поддёрнутые нежным розовато-оранжевым отсветом заходящего калифорнийского солнца.
«Ты можешь так много...»
«Повтори ещё раз, мой дерзкий малыш».
«Делай жёстко, ты же должен быть рок-звездой!»
Голоса накладывались друг на друга, перемеживаясь в нарастающий скрежет. Шея застыла в потоке густеющей вязкой волны, как в затвердевшем цементе. Мышцы больше не могли повернуть её в отрицательном движении. Десятки расширяющихся чёрных зрачков же продолжали втягивать его себя сверху.
«Отдай всё, плохой мальчик».
Губы разомкнулись для ненавидящего крика усталости, но рот тоже был полон. Каждый новый глоток, каждый судорожный вдох ускорял погружение вглубь: белёсая, чуть желтоватая жижа увлекала тянущей силой, словно гигантская матка с тысячами мелких бездонных ртов, присосавшихся изнутри к каждому миллиметру его уретры, мошонки, простаты, семявыносящих протоков... Всё, что он когда-либо выплеснул, всё, чем он когда-либо был щедр, всё, что он раздавал направо и налево под вспышками фотокамер, под крики, под ритм, под сияние софитов и приглушённый свет гостиничных ламп — всё окутало его липкой, живой массой, пока опустошающееся тело его становилось всё легче, всё безвольнее, всё отстранённее от внутреннего сопротивления.
Но этого по-прежнему было недостаточно.
«Отдай всё!»
«Мы ведь ждём!»
«ОТДАЙ! ОТДАЙ!»
Непрерывистый скрежет исходил теперь из самого нутра заглотившего его месива, из нутра него самого, из того места, куда он его затащил. Давно не ласковый, не похотливый, не восторженный, но — равнодушный, бесконечно повторяющий одну и ту же пустую фразу, как заевшая пластинка на последнем издыхании проигрывателя:
«Отдай нам... Отдай нам... Отдай нам...»
Кто уже мог отдать?
Расширенные зрачки жадно скользили по поверхности замершего холодного потока. На дне его он видел лишь её.
Трещина в черепе всё ещё сочилась кровью. Однако на её мёртвом лице не могло обозначиться ни осуждения, ни сожаления, ни растерянности.
В алкогольной смуте осталось одно ясное понимание.
«Ты тоже хотела, чтобы я отдал тебе... себя. Всего и сразу».
Труп не мог ответить. Труп не мог хотеть.
«Лучше бы я отдал, чем отнял твою жизнь... Терять-то нечего — я больше не „я“».
Труп не ответил. Трупу навсегда осталось всё равно. А он... всё-таки боялся, что ему тоже станет всё равно."
(Зря я стала слушать авангард...)