Обломы разочарования? Их есть у меня

За столом, заваленным книгами и бумагами, сидел ребе Мордехай — человек лет шестидесяти, с седой бородой до пояса, в чёрной ермолке, из-под которой выбивались седые пряди волос. Рядом с ним, на лавке, ютились ещё трое — помельче и помоложе, но такие же бородатые, в чёрном. Все четверо подняли головы и уставились на гробовщика.

— Шалом алейхем, ребе.

— Ой-вей, Оттолэ! — воскликнул он, вставая из-за стола. — Сколько лет, сколько зим!

Жлобек растерянно переступил порог. Трое молодых за столом переглянулись с любопытством.

— Помнишь меня, Оттолэ? — спросил ребе, усаживаясь обратно. — Нет? Ну да, был ты мелкий совсем. Я к старине Яреку часто захаживал. Дела бывали. То гроб нужен, то ремонт какой. Золотого ума, рук и сердца был человек, царствие ему небесное. Шоб мы все так жили, как он хоронил. Садись, садись! Чем могу служить?

Жлобек неуверенно опустился на край лавки.

— Видите ли, пане ребе, случилась у меня некоторая… заминка…

И он рассказал. Про Семёнова. Про гроб с восемью ручками. Про католическое кладбище и ксёндза Тадеуша.

Ребе слушал, кивал, хмыкал.

— Ну-ну-ну, — протянул он задумчиво, когда Жлобек закончил. — Вот это история. Видал я его, oy vei iz mir. Это ж какой гроб надо! И ты, значит, подумал, что раз ксёндз в отказ, то пойду и вспомню за своего старого друга Мордехая?

— Я… не то чтобы так думал, пане ребе, — замялся Жлобек. — но клиент представительный, да и я по деньгам не обижу…

— Ладно, я таки всё понимаю — расхохотался ребе — ми с тобой люди деловые. За цдаку на крышу можно и договориться. Сколько дашь?

Жлобек вздрогнул от неожиданности такой прямоты.

— Я… э-э-э… два рубля?

— Тю, — протянул ребе. — Два рубля да на такое-то дело! Маловато. Три давай!

— Три?! — Жлобек побледнел. — Пане ребе, это же…

— Я знаю, сколько это, — спокойно оборвал его ребе. — Работа немалая. Да и риск есть, многим хотелось бы сего поца в гробу посмотреть… Так что…

Жлобек молчал, прикидывая. Почти при своих оставался, если не в убыток. Но наличие гроба в его погребе не требовало промедлений.

— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Три так три.

Полез в карман, достал кошелёк, отсчитал бумажки. Положил на стол. Ребе взял деньги, пересчитал, кивнул. Сунул в карман жилета.

— Принял, — сказал он.

Жлобек выдохнул с облегчением.

— Благодарю вас, пане ребе! Значит…

— Значит, нет, — спокойно сказал ребе.

Повисла тишина. Жлобек уставился на ребе, не веря своим ушам.

— Как… как это нет?

— Так и нет. Не похороню я гоя на нашем кладбище.

— Но…, но вы же взяли деньги!

— Взял, — кивнул ребе. — И спасибо. Как раз на ремонт крыши в синагоге хватит. Очень кстати. А хоронить не буду.

— Да это же… это же…

— Что? — спокойно спросил ребе, глядя на него поверх очков. — Обман? Мошенничество? — Он усмехнулся. — Нет, Оттолэ. Это урок.

— Какой ещё урок?!

— А вот какой. — Ребе откинулся на спинку стула. — Помнишь, я говорил, что к твоему батюшке, покойному Ярославу, часто захаживал? Так вот, лет тридцать назад, может, больше, случилась история. Утонул у нас в штетле мальчик. Хаим звали. Десять лет ему было. Из семьи бедной — отец портной, мать прачка. На похороны денег не было. Совсем. Ни на гроб, ни на могильщика.

Жлобек молчал, не понимая, к чему это.

— И вот, — продолжал ребе, — пришёл я к Яреку и говорю: помоги, мол, родной, люди бедные, ребёнок Божий. А он мне: «Сколько дадите?» Я говорю: «Ничего не дадим. Нечего дать.» Знаешь, что он мне ответил?

Жлобек молчал.

— Он говорит: «Ну и правильно. Дети — они все Божьи. Бесплатно сделаю.» И таки сделал. Сам на кладбище принёс. Сам помог опустить в землю. И копейки не взял. Вот такой был Ярек!

Горло Жлобека перехватило. Он смутно помнил историю про этого мальчика или ему казалось, что помнит.

— А ты, Оттолэ, — ребе поднялся, подошёл ближе, — ты приходишь ко мне и что ты мне говоришь? «Есть у меня покойник. Дорогущий гроб сделал. А похоронить негде. Помоги за деньги.» — Он покачал головой. — Разницу понимаешь?

— Но…, но я же не прошу бесплатно! Я плачу!

— Вот именно. Платишь. — Ребе вздохнул. — Ярек не торговался. Не прикидывал, сколько заработает. Видел нужду — помог. А ты, мейн кинд, видишь во всём только гешефт.

Молодые за столом переглянулись. Один из них хихикнул — тихо, злорадно. Ребе одёрнул его взглядом.

— Так что, — ребе вернулся к столу, — деньги я оставлю себе. Вези этого покойника вези в Варшаву. На православное кладбище, где ему самое место.

Жлобек стоял, бледный, стиснув зубы. В висках стучало, хотелось закричать, ударить кулаком по столу, потребовать деньги взад. Но…

— И знаешь что, Оттолэ, — добавил ребе мягче, — her tsu vos ikh dir zog… : не злюсь я на тебя. Ты молодой ещё, глупый. Жизнь научит. А вот Ярек… — он покачал головой, — …Ярек, думаю, с того света на тебя смотрит и плачет.

Жлобек сглотнул, надел шляпу.

— Всего доброго, пане ребе, — выдавил он хрипло.

— Иди с Богом., — ответил ребе. — И в следующий раз думай головой, а не кошельком.

Лошадь тронулась. Штетл остался позади.

«Три рубля,» — думал Жлобек. — «Три рубля отдал. И ничего не получил. Ничего, кроме…»

Кроме чего? Урока? Стыда, который не покупается и не продаётся? Его высокоблагородие в погребе?