Сметана до добра не доведет?

Пока я был в Питере, мне внезапно начала сниться Барбариска. В первом сне она негромко мяукала, недоумённо интересуясь: где этот человек, куда он запропастился? Во втором сне она уже громко и тревожно требовала моего появления. В третьем — замолчала и застыла передо мной маленькой серой тенью. Но позади неё мелькнула другая тень, добрый голос покойницы-мамы позвал — и Барбариска помчалась вслед.

До моего возвращения она больше не снилась. Но я твёрдо решил отвезти её к ветеринару: незадолго до командировки кошка несколько раз гулко срыгнула, оставив в нескольких местах на полу маленькие лужицы.

Во вторник, отпросившись с работы, я затолкал сопротивлявшуюся девчонку в светло-зелёную пластиковую переноску, закрыл дверь и начал спускаться по лестнице. Барбариска истошно кричала, требуя, чтобы её вернули домой.

— Чегой-то она раскричалась? — спросила поднимавшаяся на свой четвёртый этаж соседка.

— Да вот, к ветеринару везу… — ответил я, огибая женщину, опиравшуюся на толстую чёрную палку.

Когда мы вышли из подъезда, кошка опасливо замолчала — вдруг кто злой и голодный услышит? В машине она поначалу негромко выражала сомнения. Но когда мы подъезжали к клинике, ее опасения превратились в звонкие протесты.

С утра в ветклинике было полно народу. Мы примостились на сиденье у стойки ресепшна. Барбариска тихонько рассматривала людей и животных из уголка своей переноски. Мимо прошла невысокая смуглая девушка с котом на руках. Вдруг она обернулась к коротко стриженному парню с татуировкой на шее:
— Кажется, он описался…
Сотрудница клиники тут же отправила их в туалет.

Время шло, я нетерпеливо поглядывал на часы. Наконец к девушке в белом пуховике, за которой я занимал очередь, подошла медсестра и, взяв у неё какие-то бумаги, скрылась в кабинете. Оттуда доносился голос мужчины в медицинской одежде — он что-то объяснял той самой смуглой девушке и парню с татуировкой. Они стояли над лежащим на кушетке котом, ветеринар громко говорил:
— Поверьте, мы не заинтересованы, чтобы ваш кот умер в нашей больнице. Мы в этом совершенно не заинтересованы…

Девушка в белом пуховике сняла его и оказалась в чёрной облегающей кофточке и юбке. Она взяла свою пушистую белую кошку, и они ушли в соседний, девятый кабинет. Я ждал уже час.

Наконец кабинет освободился, меня позвали. Я зашёл и начал объяснять ситуацию. О снах, конечно, умолчал, сказал только про снижение веса и рвоту. Полненькая девушка с большими добрыми глазами осмотрела Барбариску и успокоила: хребет не выпирает, всё в порядке. Тут же подошёл давешний мужчина в спецодежде, задал пару вопросов и предложил для уверенности сдать анализ крови. Я согласился.

Барбариска упиралась лапами в стенки переноски, как та корова из фильма — в края бомболюка. Совместными усилиями мы выковыряли её наружу. Девушка воткнула иглу, я держал кошку, но та дёрнулась, и игла вышла. Пришлось звать на помощь сестричку: она взяла Барбариску за холку и передние лапы, а мне велела держать задние. На этот раз всё получилось. Напуганная кошка не издавала ни звука, только боязливо отворачивалась от шприца. Я смотрел, как в подставку одну за другой ставят колбочки с кровью, и с ужасом думал, сколько же ещё вытянут из моей бедняжки.

— Теперь посидите минут двадцать, подождём результаты, — сказала девушка.

На одной лапке Барбариски красовалась тёмно-серая перевязка, на другой — зелёная, с катетером. Кошка тут же забилась обратно в переноску. Я считал минуты.

Когда нас позвали, я спросил:
— Ну как, чем порадуете, Наташа?
— Не порадую, — ответила девушка с добрыми глазами. — У вашей кошки проблемы с печенью. Чем вы её кормите?

Я рассказал про сухой корм, про влажный раз в неделю, про сметанку и яичный желток маленькими порциями.
— Ну что вы такое говорите! — ужаснулась она. — Вы сравните размер своей печени и её! — и показала на пальцах. — Никаких яиц и сметаны. Сейчас нужна строгая диета и лечение. Пять дней будем ставить капельницы, потом месяц — суспензия.

Я кивнул. И вот мы с Барбариской в девятом кабинете. Я еле вытащил её из переноски — она сжалась на холодной железной поверхности стола маленьким серым комочком, поджав хвост. Дома он у неё торчит победоносным флагштоком, а тут она не смотрела ни по сторонам, ни на меня — только вниз, не ожидая ничего хорошего.

Пришла сестричка, подключила капельницу и велела держать лапку с системой вытянутой, иначе лекарство не пойдёт.

Первый день я так и простоял, глядя на капающую жидкость и переживая: за Барбариску, за работу, за немалую сумму, которую уже заплатил и которую ещё предстояло выложить. На второй день мы познакомились с соседом по столу — котом Яшкой, на третий — с дамой и её собачкой. На четвёртый день мы были в кабинете одни, Барбариска немного осмелела, начала оглядываться, брыкаться с подключённой капельницей и даже переговариваться со мной.
Дома Барбариске было не до игр, катетер раздражал ее — она пыталась стряхнуть его вместе с повязкой, барабаня лапкой о некстати подворачивающиеся предметы.

А в последний день из её лапки наконец вынули катетер, перемотали.
— Не снимайте повязку минут двадцать, иначе лапа раздуется, — предупредила сестричка.
— Поверьте, мне совсем не хочется раздутых лап, — заверил я.

Мы попрощались со всеми и вышли на улицу. Крупными хлопьями падал снег.
— Ну вот, Барбариска, надеюсь, твои страдания кончились. Но запомни: никакой сметаны больше!..

Та лишь промолчала и отвернулась в переноске. А я подумал: хорошо, что мама всё-таки присмотрела за ней…