Простить или проститься?
Автор: Axios
...Ну что, готовы? Всех простили? Никого не забыли? А то завтра уже поздно будет. Завтра уже можно снова гадости говорить, а сегодня — давай, написывай, звони, умоляй.
С утра просыпаешься — и сразу чувствуешь: день какой-то липкий. Супруга ещё ни слова не сказала, сын не орет, тихо так... Все ждут. Ждут, пока я встану и пойду в храм всех прощать. А сам думаю: Господи, а у меня у самого рычаги еще не работают. Я ещё кофе не пил, потому что впереди литургия! И идёшь служить, а в голове список обид. И своих, и чужих.
После службы — звонок. Семинарский друг. Не виделись лет пять. Помню, он у меня конспект по догматике взял и не отдал. Редкий конспект, от отца профессора. И вот звонит: «Слушай, прости меня за всё!» Я обрадовался, думаю, щас про конспект вспомнит. А он: «Я тогда у тебя в комнате, в общежитии банку варенья съел. Помнишь? Всю! Один!» Я говорю: «А конспект?» — «Какой конспект? Ты прости за варенье!» Всё. Я простил. А конспект пропал. Навсегда. И только вечером дошло: а ведь я на него за этот конспект пять лет обиду держал. В алтаре вспоминал. А он даже не помнит. И кому плохо было? Мне и было. Выходит, я у него прощения должен был просить. За то, что брата осуждал.
Самое смешное — это знакомые. Бабушка, которая меня полгода ругала, что я панихиду не каждый день служу, — встречает у храма, крестится и шепчет: «Бог простит, батюшка...» Я говорю: «А вы меня, матушка?» А она: «И я прощаю... Но панихиду всё-таки нужно служить каждый день !» Ну как так? Я её простил, а она меня — с условием. Прихожанка моя любимая! Но я смотрю на неё и думаю: а ведь я реально иногда спешу. И проповедь скомкал. И не дослушал её в прошлый раз. Надо бы и мне у неё прощения попросить. За невнимание. Но язык не поворачивается. Гордость. Самая страшная штука.
А вечером садимся ужинать. Семья, тихо, вкусно. И тут сын, третий класс, который вчера пятерку по музыке получил, вдруг голову опускает и говорит: «Пап, прости... я тебя обманул... тройка у меня...» И так ему стыдно, так жалко смотреть... Я руку на плечо кладу: «Бог простит, сынок. И я прощаю». Он выдыхает, улыбается, ложку берёт... А я смотрю на него и думаю: «Музыка... Маленький ты мой... Хорошо, что ты у меня есть и есть кого прощать. И у кого просить. Дома. В первую очередь».
И вот сидишь потом вечером один в комнате у окна, с кружкой чая. Телефон молчит. Всех простил, все простили. Легко? Нет. Пусто как-то. И начинаешь понимать: Прощёное воскресенье — это не день, когда мы друг другу раздаём индульгенции. Это день, когда мы снимаем с себя тяжесть. Ту, что мешает молиться. Ту, что между нами и Богом стоит.
Ведь в Пост мы входим не ногами, а сердцем. А сердце, полное обид — оно как камень. Тяжело. Не поднять. Господь и дал нам этот день — чтобы камень этот сбросить. Чтобы простить тех, кого, кажется, простить невозможно. И попросить прощения у тех, перед кем язык не поворачивается. Чтобы войти в Пост с лёгким сердцем. Чтобы сорок дней дышать полной грудью и встретить Пасху — не уставшим пилигримом, а человеком, который примирился с Богом и ближним.
Выходит, Прощёное воскресенье — это такой день, когда мы друг другу говорим: «Ты мне нужен. Ты — мой брат, моя сестра. Даже с твоими долгами, обидами и тройками. Давай заново. Христос посреди нас».
А завтра — пост. Завтра можно будет работать над собой. Каяться, молиться, поститься. Но сегодня — сегодня мы прощаем. По-настоящему.
Ну всё... Простите меня, Христа ради, отцы, братья и сёстры. Если кого не заметил, если кого обидел словом или делом, если кого осудил в мыслях. Если на службе спешил, если в требе отказал, если не дослушал. Если на кого рукой махнул. А если не за что — тем более простите за мою немощь и гордость. С праздником. С Прощёным воскресеньем. Дай Бог всем лёгкого сердца и достойно пройти поприще Святой Четыредесятницы.
МАХ