Не люблю извиняться

Не потому, что всегда права, а потому что боюсь быть непрощенной) Трусиха, одним словом.️

Зато у меня есть масса приятных способов извинений. Один из них описала в романе:

«Возвращение в юрту вышло молчаливым. Марк не произнес ни слова, пока не опустил меня на шкуры у очага. Затем скрестил руки на груди и уставился куда-то в угол, где висела моя рубаха. Выражение лица у него было такое, словно он только что проглотил еловую шишку — колючее и недовольное.

— Марк… — начала я, но он резко поднял руку.

— Молчи. Не разговариваю с тобой.

— Что?

— Сказал: не разговариваю. Две минуты минимум. Может, три. Пока не передумаю.

Он выглядел так серьезно и обиженно-надуто, что у меня к горлу подкатил смех, но я его подавила. Марк и правда был похож на огромного взъерошенного ребенка, которого обманули с конфетой.

— Прости меня, — прошептала я. — Мне стыдно…

— Две минуты! — рявкнул он так, что даже шкура на полу, кажется, дернулась. — Решение приняла сама. В одной голове его выносила. Значит, и извиняться будешь перед собой. Я тут ни при чем.

Велозаров отвернулся, делая вид, что изучает узор на стене, но я видела, как дрожат желваки на его скулах. Это была не злость, а настоящая обида — глухая, детская, и оттого еще более страшная: обида за тот миг, когда он подумал, что потерял меня навсегда.

Я не выдержала. Подошла, обхватила его скрещенные руки и прижалась лбом к  плечу.

— Прости, ну пожалуйста… Я очень сильно испугалась за тебя… Это был почти животный ужас.

Любимый фыркнул, но не отстранился.

— Животный ужас был у меня, — пробурчал Велозаров. — Проснулся — жены нет. Сбежала с тем… с этим… — Марк не захотел называть его имя.

Тут я не удержалась. Моя рука потянулась к его боку, к тому чувствительному месту подмышкой, которое я открыла случайно во время одной из наших игр. Быстрым движением пальцев я щекотнула его.

Марк вздрогнул. Раздался короткий, невольный смешок, который тут же сломал его гордую позу.

— Эй!

Но я уже не останавливалась — набросилась на него, целясь в бока, шею, куда попало. Он, рыча и хватая меня за запястья, пытался удержать, но тоже смеялся сдавленным, беззвучным смехом, от которого слезились глаза.

— Прекра… ай! Стой, я же… серьезно обижен!

— Никакой ты не обиженный! — захлебывалась я хохотом и слезами. — Ты… ты просто дурачок! Ревнивый, глупый, мой прекрасный волк!

Мы упали на шкуры, обессиленные. Он поймал мои запястья и прижал их над головой. Марк тяжело дышал, а на его лице, еще секунду назад хмуром, теперь разливалась беззащитная и бесконечная нежность.

— Ладно, — прошептал Велозаров, касаясь лбом моего лба. — Ладно, ты победила. Я люблю тебя. Безмерно. До тошноты и боли. И отныне… — он посмотрел очень серьезно, — больше никаких решений в одиночку. Никаких. Ты пугаешься — говоришь мне. Даже если страх глупый. Даже если тебе кажется, что я буду смеяться. Пять минут. Всего пять минут, чтобы рассказать ревнивому, глупому волку о своем состоянии. Это так сложно?

— Нет, — прошептала я, и слезы снова нахлынули на глаза, но теперь совсем другие. — Не сложно. Обещаю: всё буду рассказывать. Даже про селедку с огурцами.

Марк улыбнулся той редкой, светлой улыбкой, которой улыбался только мне, и отпустил мои запястья, чтобы обнять.

— И про огурцы, — согласился он, целуя мой кончик носа. — Особенно про огурцы.

Мы так и лежали, слушая, как за стеной Еремей неторопливо собирает упряжь. Мир, который полчаса назад казался расколотым, снова собрался. Теперь можно было думать о битве и о последней дороге. Но сначала — эти несколько мгновений тишины, тепла и непоколебимой уверенности: всё, что будет впереди, мы встретим вместе».

С Прощёным воскресеньем, друзья! Мира, любви и радости!️