Господа, историки, помогите найти ошибку

Хоть и сама историк, но в прошлый раз умудрилась засунуть «карман» в русскую одежду  17 века. Эта сцена важная для романа, хотелось бы сделать ее безукоризненной. Буду очень благодарна️ 

И так… 17 век. Обоз в Сибирь.

 «Хорошо, я приду, но тебе эта встреча запомнится надолго», — думала я, уродуя свою внешность. Идти категорически не хотелось, но зависимость от воеводы была колоссальная. Если выгонит из обоза, меня поглотит природная стихия — даже памяти обо мне не оставит.   Измазав сажей нос и щеки, я завязала под подбородком косынку так, чтобы уши торчали наружу. Спрятала в кармане нож. Я не собиралась причинять увечья воеводе, но что-то подсказывало, что лучше с оружием, чем без него. 

Громко кряхтя и кашляя, я двинулась в палатку к сыну боярскому. На мне была длинная рубаха и шерстяная шаль, подаренная Агафьей. Октябрьский холод пронизывал тело, но это оказалось мне на руку: красный нос и слезящиеся глаза очень выгодно искажали внешность.

Аничков встретил меня в расстегнутом кафтане, надетом поверх белой тонкой сорочки. Кафтан подчеркивал ширину плеч воеводы, не скрывал силуэт крепкого тела. Волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь слегка растрепались.

На столе в железном канделябре горели свечи, отбрасывая тени на кожаные стены. 

— Входи, — сказал воевода, и его взгляд скользнул по мне с легкой усмешкой. — Закрой полог.

Внутри палатки было душно. 

— Смотри, как нарядилась, — ухмыльнулся Григорий. — Сними шаль и косынку, — приказал он, наливая в две серебряные стопки темно-янтарную жидкость.

Я сильнее закуталась в накидку. 

— Выпей. От смерти спас — можно и выпить. И сними с головы эту чертову косынку! 

Он одним махом осушил свою стопку, поставил ее со стуком на стол и подошел ко мне. Его грубые и уверенные пальцы мягко, почти нежно взяли меня за подбородок, заставив поднять голову. Минуту, долгую и невыносимую, он внимательно изучал мое лицо. Свободной рукой снял платок и бросил его на сундук, где лежала огромная шуба. Большой палец прошелся по моей щеке, стирая полосу сажи. Я вздрогнула, но он продолжал методично, с сосредоточенной заботой удалять копоть с моего носа и лба. 

— Ты красивая, — мягко протянул Аничков, — очень красивая. Даже в саже, больная и растрепанная... как картина, которую нашли и отмыли. Люба ты мне, Милана. Очень люба. С первого взгляда там, на пристани. В тебе... огонь есть дикий. И печаль, и сила. Я таких не встречал. Бабы — они либо стервы, либо тряпки. А ты... как тайга: с виду — тихая, а внутри — бурелом, зверь, тайна. — Он провел пальцем по моей нижней губе и остановился в уголке рта. — Я думал сначала — возьму, так как можно. Так как сильному все позволено. А затем... понял. Хочу не потому, что могу, а потому, что хочу. До дрожи в руках. До того, что ночью не сплю — думаю, как ты там в своей кибитке дышишь. Как шьешь, опустив глаза, снимаешь рубаху, чешешь снежные волосы… — Григорий наклонился ближе, и его дыхание коснулось моего лица. — Я тебя не просто хочу, женщина. Я по тебе... тоскую, как мальчишка. Смешно, да? Григорий Аничков, кому жизнь — как шахматная доска, вдруг споткнулся о какую-то беглянку с Волги, и всё в голове перевернулось. Я строю планы. Не просто о доме в Сибири. О том... как мы с тобой там хозяйство поведем. Крепкое, большое. Как ты рядом будешь — спокойная, моя. Как ребенка нашего на руки возьму. Имя ему дам, буду учить. А ночью... — его голос стал еле слышным, — ночью буду слушать, как ты дышишь, стонешь, буду согревать, беречь, как самого ценного коня.

Он шептал это с такой искренней, чудовищной убежденностью, что лучше бы угрожал. В его затуманенных глазах сквозило не только желание, но и та самая тоска, о которой он говорил. Воевода действительно влюбился… но не в меня, а ввыдуманный образ — в диковинку, в мечту о покое и страсти рядом с необычной женщиной.

— Я тебя не одену в меха, Милана, — укутаю в них. В шелка, привезенные из самого Шемаха. Найду тебе серёги, чтоб светились, и каждую ночь... — он опустился рядом и, положив голову мне на колени, зашептал так, будто делился самой сокровенной тайной, — каждую ночь буду одаривать тебя собой. Всем, что есть. Грубостью и нежностью, силой и покоем. Ты будешь моей царицей, моей единственной... 

Аничков отстранился и снова посмотрел в глаза так пристально, что я смутилась, осторожно встала и повернула к выходу. 

— Мне пора, Григорий Петрович, вы хороший человек, добрый, — попыталась я его образумить и разжалобить, — только я Марка люблю… 

Воевода тоже поднялся, опрокинул вторую стопку и преградил мне путь на улицу.

— Ну что решила? — раздраженно перебил он с такой напряженной надеждой, что она показалась страшнее ярости.

— Григорий Петрович, я не могу. У меня муж…

— Мертв! — отрезал он, и его голос прогремел, как тот утренний выстрел».

Аничков шагнул вперед, прислонил меня к стене и расставил руки по обе стороны. 

— Или думаешь, он вернется? Из такого леса? Он пища для червей и воронов. А ты здесь. Со мной!»

Ах, да! С мартишком вас, друзья! Пусть весна  будет счастливой и влюбленной️)