Основание N-ской волости, или зарождение бюрократии в оперативной реальности

5 апреля 1797 года от Рождества Христова, а по канцелярскому счёту – день 7534-й от Сотворения мира и первая годовщина вступлении на престол благочестивейшего государя Павла Петровича.

На столбовой дороге между уездным городом С. и никому не ведомым селением Ч. пылил фельдъегерь. Под мышкой он нёс не просто указ, а Манифест о трёхдневной барщине. Документ был столь важен, что его следовало вручить лично помещику, коллежскому асессору в отставке, Аристарху Фаддеевичу Пупкову, владельцу ста душ, трёх псовых свор и одного живописного, но стратегически бесполезного острова на реке Почайке.

Аристарх Фаддеевич встретил манифест с подобающей важностью. Он водрузил на нос пенсне, прочёл текст вслух своему писарю, Феофану, и немедленно издал встречный документ – «Разъяснительное предписание к манифесту о трёхдневной барщине с присовокуплением расписания оных дней и регламента воскресного безделья».

Суть была такова: поскольку манифест запрещал принуждать к работе в воскресенье, то сей день надлежало провести «в молитве, трезвом размышлении о долге перед помещиком и благоустройстве отведённых для житья мест». Скрепя сердце, Аристарх Фаддеевич разрешил и гулянья, но «без буйства, свиста и присвоения чужой домашней птицы».

Эта история, найденный в архивах приквел высокохудожественного бестселлера М. Полугарова -"Бюджетный сон в летнюю ночь", потрясшего своим талантом и натурализмом всех жителей N-ского района.

Так родилась проблема. Крестьяне, чья жизнь до того была чётко расписана между барской пашней и своей пашней, оказались в концептуальном вакууме. Безделье, особенно узаконенное, – тяжкое испытание для русского человека. Сначала они молились. Потом размышляли. К полудню воскресенья размышления, подкреплённые самогоном дядьки Архипа, приняли характер философско-демагогических прений.

Собирались они, как водится, на самом красивом месте – на лужайке напротив барского дома на острове. Дом был прекрасен: резные наличники, мезонин, смотревший на мир свысока, и флюгер в виде петуха, указывающего, откуда ветер дует (чаще всего – со стороны столицы).

– Вопрос есть! – гремел философ Еремей, а по совместительству пасечник. – Ежели барщина три дня, а неделя семь, то чьи остальные четыре дня?
– Казначейские! – парировал демагог Степан, любитель казённых слов. – Для пополнения податной суммы! А мы, выходит, в этих днях – как бы арендаторы!
– Ага. Аренда – …! – нецензурно подхватывал третий. – Без права выкупа!

Споры были жаркими, а весенний ветер – холодным. Для вящей убедительности и тепла тела мужики развели костёр. Для подкрепления духа выпили штоф самогона и изжарили на вертеле гуся. Гусь, по злой иронии, был барский, отличавшийся заносчивым нравом и толстой сальной прослойкой.

Искра вспыхнувшая от капающего в костер гусиного жира, гонимая тем же ветром перемен, роковым образом угодила в стог сухой соломы. От соломы занялся плетень, а за ним и резные наличники барского дома. Вскоре пылал уже весь дом вместе с мезонином, а флюгер-петух, раскалившись докрасна, наконец-то показал истинное направление ветра – ввысь, вместе с клубами дыма и мечтами Аристарха Фаддеевича расширить домовладение пристроив к нему курительную комнату и дополнительный будуар для супруги.

Помещик, будучи в отъезде из поместья для охоты на чирков и наблюдая за этим «воскресным благоустройством» с противоположного берега реки, лишь ахнул и велел Феофану: «Записывай: пожар произошёл вследствие стихийного народного ликования по случаю высочайшего манифеста. Убытки отнести на статью «непредвиденные расходы по поддержанию монарших инициатив на местах».

А на пепелище, подвыпившие, но довольные разрешением вековой мечты (спалить барский дом), мужики собрали сход. Нужно было решить, что делать с этим стратегически важным теперь местом.
– Место намоленное! – сказал Еремей. – Диспутами.
– Место прогрессивное! – добавил Степан. – Огнём очищенное от пережитков.

Так и порешили – возводить тут Волостное Правление. А чтобы не ссориться из-за названия (предлагали и «Степаноградовск», и «Еремеевку», и «Гусеостров»), мудрый Феофан предложил: «А назовём-ка волость инспекционно – литерой «N». Как в циркулярах: «пункт N», «дело N». И намёков лишних нет, и тайна есть».
Так родилась N-ская волость. На пепле философии, гусиного жира и канцелярской усмешки.

Прошло два года. В канцелярию новоявленного Волостного Правления (пока это был сарай с табличкой) прискакал на взмыленном коне очередной фельдъегерь. Он вручил Феофану, по новому штатному расписанию уже волостному писарю, Высочайше утверждённый план и смету на строительство почтового тракта из губернского города в город С., с предписанием проложить оный через вновь образованную N-скую волость для оживления оной.

Смета была солидной, как кабанчик после годового откорма. Ответственным за освоение назначили, по старой памяти, Аристарха ФаддеевичаПупкова, который, лишившись дома, страстно желал восстановить статус за казённый счёт.

Вот тут и расцвел его бюрократический гений. Изучив план, он обнаружил, что прямая линия тракта должна была пройти через его бывшие заливные луга, ныне поросшие бурьяном и чувством утраты.
– Нельзя! – заявил он Феофану. – Почтовые тройки будут пугать мою… то есть казённую водоплавающую дичь! Нарушат экологический… гм… благочинный баланс!

И он взялся за перо. Родился «Рапорт о нецелесообразности прямолинейного прокладывания тракта с приложением альтернативного проекта по монументальному обозначению оного в начальной точке».
Суть рапорта была проста и гениальна:

1. Сам тракт – дело наживное. Важна идея, символ!
2. Поэтому львиную долю средств следует направить на возведение при въезде в волость «Триумфальных Ворот Прогресса и Добродетели» – двух кирпичных колонн с гербом наверху и хлипкой деревянной перекладиной между ними.
3. А саму дорогу, во избежание экологического урона, «перенести мысленно, а на планах – чертёжно», чуть восточнее, чтобы она огибала пуповские земли, упираясь в непроходимое болото «Чёрные Мхи».

Наверху, в губернии, бумагу читали, чесали в затылках, но подпись Аристарха Фаддеевича была уверенной, печать – ясной, а слог – настолько запутанным и казённым, что отказать было невозможно. «Видно, человек понимает в локальной специфике», – решили там и выделили деньги.

Торжественное открытие Ворот состоялось в тот же день, когда последний рубль был истрачен на праздничный банкет для областных чиновников и закупку извёстки для колонн. Сам тракт, разумеется, строить было уже не на что. На вопрос смущённого землемера: «А где же, собственно, дорога-то, ваше благородие?» – Аристарх Фаддеевич, уже изрядно выпивший, обнял колонну и изрёк своё историческое:

– Дорога, любезный, – понятие духовное и государственно необходимое. Она – в сердцах наших и на планах губернской чертёжной. А колеи… – он махнул рукой в сторону бескрайнего поля. – Колеи – они и в поле накатаются. Силами окрестного населения, по мере надобности и в свободное от барщины время.

Так и повелось. Почтовый тракт N-ской волости существовал в виде двух колонн у бывшего помещичьего имения и красивого, разрисованного радугой плана в губернском архиве. А грузы из губернии в город С. возили кружным путём, через соседнюю волость, что обогащало тамошних ямщиков и окончательно хоронило экономические перспективы N-ска.

Феофан же, подводя итоги первого крупного проекта волости, сделал в хозяйственной книге лаконичную, но ёмкую запись, ставшую негласным девизом всех будущих начинаний: «Освоение – полностью. Результат – визуально обозначен. Полезный эффект – ожидается в перспективе».

А Врата в Будущее постепенно покосились, обросли бурьяном и стали излюбленным местом для… воскресных философских посиделок местных мужиков. Круг замкнулся. Оперативная реальность родилась, обрела форму и взяла курс в своё бесконечное, никуда не ведущее будущее.