Невинность должна умереть (неопубликованное)

5
Невинность должна умереть

Миновав парадную дверь, Филис и Макс оказались в обширном, богато обставленном покое, который занимал человек, выполнявший здесь обязанности постельничего. Он не спал, сидел в глубоком кресле и слушал тихую мелодичную музыку, насколько знала Филис, собственного сочинения. Он был уже в почтенном возрасте, а имя его было Антон – именно так, Антон, а не Антоний – что недвусмысленно указывало на плебейское происхождение. Каким-то чудным образом, должно быть, в силу собственных редких заслуг, этот Антон приобрёл вполне патрисианскую фамилию Сатурнин. 

Строгие законы Империи и кастовые условности аморийского общества существуют для того, чтобы их обходить, вновь с горечью подумала Филис. Но если их можно обходить для постельничего, то почему нельзя, когда речь идёт о её друге?

Говорят, этот Антон, ещё не будучи Сатурнином, многие годы прислуживал Авроре Максимине, супруге Виктора V, покойной лет уж тридцать, если не более. Потом прислуживал самому Божественному Виктору, до самой смерти бога, дожившего почти до ста лет, потом – Льву XII и, наконец, вдове Льва. 

Антон Сатурнин, погружённый в свою музыку, не сразу заметил непрошеных гостей. А когда заметил, вмиг всё понял, в одно мгновение побледнел, попытался встать, но силы оставили его, и он упал обратно в кресло. 

– Ваше Высочество… – промолвил он. – Я очень вас прошу. Я умоляю вас…

– Ты предал моего отца, – сказала Филис. – Ты предавал сестру и брата. Ты предавал меня, как только мог. Ты предавал всегда и всех, когда считал это полезным для себя. Тебе благоприятствовали боги, как я погляжу. А в этот раз ты обманулся, поставил не на ту. Мне, право, жаль. Но не скажу, что очень.

– Пожалуйста, не убивайте! – прошептал старик. – Я знаю многое о вашей мачехе, вы только прикажите, всё вам расскажу, всю самую страшную правду о ней!

– Да, думаю, что знаешь и способен рассказать, – невесело усмехнулась Филис, – но только мне твоя страшная правда не нужна, у меня уже есть своя. 

Она сделала музыку погромче и кивнула Максу, который подошёл к Антону сзади. Быстрым и ловким движением он накинул на шею старика шелковую ленту. Постельничий захрипел, но бороться со своим убийцей даже не пытался. 

– Некоторые люди нужнее нам живыми, а другие – мёртвыми, – задумчиво проговорила Филис, глядя прямо в стекленеющие глаза Антона Сатурнина.

Потом она прошла к другим дверям, немного постояла перед ними, распахнула створки и вошла. Макс не вошёл вместе с ней: внутри – её война, не его.

Это была спальня. В полумраке на широкой кровати лежала сама Виргиния Тигеллина, вдова императора-августа Льва XII и мачеха тройняшек, детей Льва от его первой жены Беатрисы Даласины. Никаких неожиданностей сегодня не случилось. Императрица-регентша спала нагой, её пышная грудь поднималась и опускалась; хотя в палате не было жарко, на теле женщины блестели капельки пота. 

Рядом с нею лежал мужчина. В нём Филис узнала своего дядю Никифора Фортуната, младшего брата отца. По правде сказать, она удивилась бы, если бы его здесь вдруг не оказалось. Никифор и Виргиния стали любовниками ещё до рождения тройняшек. Никифор изменял своему брату Льву с его женой, а жена Льва изменяла мужу с его братом. Но если при жизни Льва они тщательно скрывали свою связь, то после его смерти скрываться перестали. И даже сверх того – выставляли свою связь напоказ. Притом, что Виргиния была вдовой земного бога, а у Никифора была своя жена – кесарисса Ариадна Даласина, сестра покойной Беатрисы, светлая и добрая душа. Но любовников ничто не смущало. Сама дерзость их связи и многолетняя безнаказанность не давали этой страсти угаснуть. 

Глядя сейчас на эту пару, Филис снова подумала о своеобразном чувстве юмора богов, дающих людям имена: имя Виргиния значило девственность, невинность, а имя Никифор – победу в бою.

Видно, сон в эту ночь не шёл к тому, кто предпочитал победам в бою победы в постели. Увидев тут свою племянницу, он выкатил глаза и, кажется, лишился дара речи. Этого-то Филис от него и ждала. Она полагала, что дядя Никифор не решится на открытое сопротивление. Но полной уверенности в этом не было – как, впрочем, и пути назад.

Филис зажгла свет.

– Просыпайся, – громко сказала она Тигеллине, – у меня есть новость для тебя: твоё регентство закончилось. Правительство Ульпина пало, никто больше не станет покрывать тебя. Моя сестра августа нынче возвращается в столицу. Вам вместе не быть здесь. Брат мой кесарь уже прибыл. Если хочешь жить, немедля одевайся и беги!

Тигеллина, только проснувшись, смотрела на неё как на привидение. Глаза мачехи быстро наливались кровью. Она нащупала кнопку вызова стражи. И нажала. Потом ещё и ещё.

– Ты, полоумная девчонка! Что ты себе позволяешь? С меня довольно твоих глупостей! Это тебе не жить в моём дворце! Я велю бросить тебя в подземелье к моим…

Она вдруг осеклась, поняв, что в гневе, спросонья, сказала лишнее.

– О, да, – кивнула Филис, – мы с Фео уже имели радость познакомиться с твоими хвостатыми питомцами. Подружиться, правда, не успели: мой брат слишком скор на расправу.

– Но как…

– Сейчас это неважно. Не трудись звать стражу. Она тебя не услышит. Я отключила связь во всём дворце. На помощь не придёт никто! 

С уст Тигеллины сорвалось ругательство.

– У тебя нет времени на проклятия, – всё с той же ледяной любезностью сказала Филис. – Если сюда явится мой брат, а ты попадёшься ему на глаза, уверяю тебя, эта ночь станет последней в твоей жизни. Беги – или умри!

– Что же ты лежишь тут как бревно, Никифор! – вскричала Виргиния. – Встань и разберись с этим! Я никуда не побегу! С чего бы мне бежать отсюда? Это мой дворец! Я – римская императрица! И по закону регентша Империи при твоей глупой сестрице, пока ей не исполнится семнадцать, или пока Сенат и народ не решат иначе. Покажи-ка мне сначала документ Сената, ты, дурная, взбалмошная девчонка!

Филис понимала, о каком документе говорит Виргиния Тигеллина. Времени не оставалось совсем, тем паче, добывать бумагу с подписями людей, которые точно не одобрили бы их переворот. Дядя Никифор лежал, не шелохнувшись, прикрывшись простынью до самых усов, и эти его щегольские усы дрожали на вытянутом лице. 

– Вот для тебя мой документ, – негромко сказала Филис и призвала всю свою волю, всю веру в себя; она взмолилась самому Творцу и Саламандре, аватару всемогущего Творца, своему небесному покровителю, чтобы они ей дали силу совершить задуманное.

Над императорской постелью висела огромная, в человеческий рост, картина. На картине изображён был Лев XII с семейством Тигеллины. Именно так, не со своим семейством, а с семейством первой (и третьей) жены. Кроме молодожёнов, на парадном портрете были: Виктория, их дочь, захваченная Варгом и ставшая приемной дочерью галльского короля; Виктор, старший сын, страдающий слабоумием; и Александр Децим, младший и любимый, которого мать-регентша и её дворцовая партия прочили на Божественный Престол, в обход тройняшек, детей Льва от брака с Беатрисой Даласиной.

Тройняшек на картине не было. Для Виргинии Тигеллины их не существовало. 

В ладони Филис родился огонь. Но теперь это не была горошина. Это была стрела, составленная из живого пламени. Филис  обернулась вокруг себя, набирая темп, и запустила эту огненную стрелу в парадный портрет Тигеллины с семейством. Картина тотчас вспыхнула. Низвергнутая регентша зашлась в беззвучном крике. Она вскочила с постели и, как была нагая, побежала вон из спальни. 

Но в дверях путь ей преградил Макс Юстин. Увидав его, Виргиния Тигеллина завизжала так, словно её режут заживо, и отпрянула обратно. 

Мелкие фрагменты картины, выгорая, падали на императорскую постель, совсем немного не задевая лежащего на ней кесаря Никифора. Его как будто парализовало. Он так и не произнёс ни слова, а лишь зачарованно смотрел то на дождь из пепла, то на свою племянницу, и она была готова поклясться в этот миг, что дядя хотел бы сейчас оказаться где угодно в целой Ойкумене, только не здесь. 

Только не сейчас и только не здесь.

Картина выгорела, и огонь погас. Каким-то чудом ничего не загорелось больше. Но это чудо убеждало лучше, чем угрозы.

– Убирайся, – повторила Филис мачехе, – клянусь Творцом, я не шучу.  У тебя есть вилла в Бетике, там до сих пор живёт твоя семья. Твоя настоящая семья. Там ты найдёшь спасение. 

Смысл её положения постепенно доходил до сознания Тигеллины. 

– После Палатиума… в сельскую глушь, на самый край Империи? Почти что в самую Варварию!

– Но это лучшее, что у тебя осталось. Спеши туда, пока есть время. А здесь ты выбрала всё. Здесь у тебя осталась только смерть! Решай сама, что выбираешь – смерть в Палатиуме или жизнь в изгнании.

Тигеллина посмотрела на дымящуюся стену, потом перевела свой взгляд на Филис. Одетая в чёрный облегающий лётный костюм, ненавистная ей падчерица стояла прямо перед нею – уверенная и безжалостная, словно сама Немезида. 

В какой-то миг девушке показалось, что мачеха готова наброситься на неё и голыми руками растерзать, а в другой – что сейчас она упадёт к ней в ноги и будет умолять о прощении, о спасении, о чём угодно, только бы остаться в центре мира. Но нет; мачеха была более горда, чем глупа, она достаточно знала свою падчерицу и понимала, что драться с ней бессмысленно и умолять о чём-то – бесполезно. 

Как же сумела эта гадкая девчонка усыпить её внимание? Почему теперь вдруг стало поздно? Почему любовник словно умер, когда необходимо встать и защищать любовь, да саму жизнь? Девчонка теперь хочет, чтобы она, Виргиния Тигеллина, законная супруга бога, бежала, словно жалкая воровка, из собственного же дворца!

– Мне нужно было удавить тебя раньше…

Филис ободряюще улыбнулась. Как это ни было странно, в её глазах Тигеллина не видела ответной ненависти. 

– Не вини себя. Я знаю, ты пыталась, как могла. Разве твоя вина, что боги рассудили иначе? Теперь исчезни – и спасёшься! Так поступил Ульпин, твой многолетний покровитель, последуй его мудрому примеру. Если останешься, я не смогу тебя спасти.

– Зачем же ты теперь спасаешь? Или это ловушка?

– Нет. Месть мне чужда. Отец любил тебя, а его любовь для меня священна. Прощай, Виргиния Тигеллина! Надеюсь, что твой выбор будет мудрым.

Не оборачиваясь, Филис вышла из императорской опочивальни. Чуть задержавшись за дверью, она услышала, как подал голос дядя:

– Ненавижу… Только боги знают, как я её ненавижу… Ни слова ни сказала мне, не посмотрела на меня ни разу. За человека собственного дядю не считает, только с тобою говорила, наглая, бессовестная тварь!

– Ты всегда был глупцом, Ники, – услышала Филис ответ мачехи, – в тебе от мужчины лишь отросток между ног. Но остальное, что вокруг него, лишь гниль да срам. Ты даже и сейчас не понимаешь, что она тебя не замечала из желания спасти твоё лицо. Уж и не ведаю, зачем! Должно быть, братская любовь к тебе её отца для неё священна! – тут Тигеллина издала глумливый хохоток. – А может, ей обидно, что родная кровь столь низко пала! Для неё тебя здесь не было и нет. Будь счастлив, что она не притащила сюда своего бешеного братца. Этот бы тебя заметил! Проклятие богов на вас, семейка выродков и психов! Как я могла терпеть вас столько лет? Но с меня довольно – я отправляюсь в Бетику, к своей семье!

– Тебе ли, шлюха, говорить о сраме, – пробормотал дядя. – Беги, ведьма, беги. Моя любовь к тебе была сплошной ошибкой. Я был обманут, околдован! Мне нужно поскорее к моей верной Ариадне…

Филис подавила тошноту и подошла к Максу. 

– Ну, как? – негромко спросил он. – Мертвы? Она? Он? Оба?

Она отрицательно покачала головой.

– Но почему? – изумился Макс. – Хочешь, это сделаю я? Я сделаю всё тихо. Трупы можем сжечь. Нет, правда, мы успеем! Только скажи! 

– Не скажу, – отрезала Филис. 

Он бросил быстрый взгляд на тело Антона Сатурнина, едва заметная тень пробежала по лицу Макса, но Филис этого было достаточно.

– Не думаешь ли ты, – усмехнулась она, – что этот жалкий человек сегодня умер, потому что родился плебеем, а моя злобная мачеха осталась жива, поскольку принадлежит к старинному патрисианскому роду?

– Не думаю. Но если бы тут не было тебя, то я бы так подумал.

–Напрасно, милый друг. Моё происхождение не отравляет мне разум, так почему твоё должно отравлять твой? Уволь меня от предрассудков, они и без тебя атакуют отовсюду. Мне нужен ясный, трезвый ум, не только крепкая рука. 

Он покраснел.

– Мой ум, пусть и нетрезвый, подсказывает мне, что эти двое не оценят твоего благородства. Они захотят, чтобы ты сама пожалела о нём.

– Сейчас это неважно, – жестко проговорила Филис, – сейчас их смерть нам ничего не даст, а только вызовет ненужные вопросы. Я переболела глупой ненавистью, Макс, я изжила её в себе. Я поняла, что у меня нет права потакать своим обидам. К тому же, я их не простила – только отпустила.

– Что это значит – только отпустила? Тигеллина найдёт, где скрыться! У неё очень могущественные друзья, обязанные ей своим возвышением. Они сумеют защитить её!

– Не сомневаюсь. Пусть скрывается. Пусть у друзей. Пусть даже на краю великой Ойкумены, в личном дворце нихонского императора! А когда придёт черёд, мы её вернём оттуда. И друзей тех самых могущественных прихватим вместе с нею. Сдаётся мне, у нас возникнут к ним вопросы и вопросы, и вопросы, – Филис подмигнула другу.

Теперь он смотрел на неё с восхищением. Она ещё не была богиней для имперского закона, но в его глазах только ею она и была.

– Пойдём отсюда, Макс. Пусть они прячутся в своём прошлом, а мы тем временем добудем себе будущее. 

Как бы сейчас гордился мной Учитель, если бы увидел, – подумалось тут ей, и это снова причинило Филис боль.