Новая жизнь Зурбагана

 Александр Грин описал наш город на стыке южного моря и северных туманов как место, где ветер надувает паруса Надежды. Прежний Зурбаган, времен «Бегущей по волнам», пах солью, рыбой, дёгтем и океаном. Нынешний - гарью от угольных генераторов и тошнотворной сладостью медицинского формалина.

По утрам, когда солнце пыталось пробиться сквозь мглу, по брусчатке ползли дезинфекторы. Медные цистерны на резиновом ходу распыляли белую взвесь, оседающую на витринах и лицах. Городское Управление в рамках отчета по борьбе с очередной пандемией называло это «санитарной зарей». После их «зари» у детей выступала сыпь, похожая на ожог крапивой, а старики кашляли в кулак так, будто хотели выплюнуть на мостовую свои почерневшие легкие.

Мой друг Эрнест Дюбуа, высокий молчаливый бретонец, работал на хлебозаводе «Гильом и К°». Хлеб теперь пекли на угле, и Эрнест возвращался домой чернее кочегара с броненосца. Однажды я спросил его, остановив за рукав возле заросшего полынью входа в парадную: «Почему вы молчите, Эрнест? Почему не выйдете к зданию Муниципалитета с требованием?». Он посмотрел на меня глазами человека, который уже прочел свою жизнь до последней страницы и знал, чем кончится роман.

— Куда идти, Артур? — сказал он, вытирая лицо черным носовым платком. — Выйдем — штраф за нарушение «Порядка тишины». Завод обложат пошлиной за каждый грамм сажи. Люди здесь, Артур, — это корабельное топливо. Нас не спрашивают, мы просто сгораем в топке, чтобы пароходы богатых плыли дальше. Раньше был уголь, теперь — мы. И будем гореть, пока все не кончимся.

Врать в Зурбагане умели виртуозно. С экранов динамито́ров, развешанных на стенах домов, в программе «Вестник Зурбагана» лощеный голос диктора Сида, похожего лицом на холеного хорька, радостно объявлял: «В связи с неуклонным ростом благосостояния и продолжительности жизни до ста двенадцати лет Правительство временно повышает возраст Трудовой Зрелости до семидесяти пяти. Жить становится лучше, граждане!».

Мы с Эрнестом не смеялись. Мы знали, что до ста двенадцати не дотянем. Мы сгорим раньше, лет в шестьдесят, — на угле, формалине и обещаниях.

А потом случился «Цифровой Порыв».

Динамито́ры захлебывались восторгом: «Вершина прогресса! Живая медицина — пережиток частнособственнического эгоизма! Механический Разум „Гиппократ-М“ и „Учитель-М“ вылечат и обучат каждого! Бесплатно!».

Слово «бесплатно» гипнотизировало крепче морфия. Золота в казне после последней Кампании за Северные Торфяники не осталось. Лечебницы и школы закрыли для всех, кроме тех, у кого счета в банках Южного Архипелага.

Здания опечатали сургучом. В окнах бывшей Городской лечебницы, той, с белыми колоннами и лепниной в виде морских коньков, где когда-то мой отец, старый доктор Грэй, спасал людей от лихорадки, зажегся холодный, мертвенный синий свет. Там поселилась железяка.

Мою соседку, старую Симону, астма замучила до полусмерти. Раньше она ходила к живому пульмонологу, пила настойки. Теперь её записывали через терминал. Очередь к «Гиппократу-М» стояла под моросящим дождем — кашляющие, хромые, с детьми на руках. Мы завели Симону в кабинку, устроенную в вестибюле бывшего Народного Дома. На экране зажглась голограмма: безликая маска с обаятельной улыбкой гробовщика.

— Пациентка Симона Адлер. Идентификационный код. Опишите симптомы.

Старая Симона, заикаясь, рассказала про кашель, про сердце, про ингалятор, который кончился.

Маска помигала индикаторами и вынесла приговор:

— Хронический бронхит в стадии компенсации. Рекомендовано: парацетамол, моцион на свежем воздухе. Лечение окончено. Следующий.

— Сынок! — всплеснула руками Симона. — Какой моцион? У меня астма! Мне к доктору, живому! Чтоб послушал!

Голограмма, не меняя улыбки, ответила с металлической лаской удава:

— Живой врач доступен по программе «Индивидуальный уют» для категории «Элит». Для перехода внесите целевой взнос в размере суммы, указанной в прейскуранте. Желаете оформить рассрочку?

Старая Симона вышла из кабинки и заплакала. А через месяц ее не стало. Сердце, изношенное жизнью, не выдержало встречи с безупречным цифровым будущим.

С детьми было еще страшнее. Мария Ильинична, старая учительница словесности, решила учить соседских ребятишек на дому — безвозмездно, по старой памяти, по букварю с ятями. Кто-то позвонил, куда следует. Приехали люди в серых френчах из «Комитета Цифровой Гигиены» и выписали штраф — пятьдесят тысяч ассигнациями — за «воспрепятствование цифровому образованию юных граждан».

Она продала шхуну своего почившего мужа, стоявшую на приколе в порту, чтобы расплатиться. А маленький Поль, семилетний пацан с нашего двора, сел перед тормозящим планшетом слушать «Учителя-М». Голос без интонации, похожий на скрип несмазанного блока, вещал ему про великие победы механизмов и про то, как прекрасно жить в мире, где о тебе заботится незримый, но всеведущий Механический Друг.

— Дядя Артур, — спросил меня Поль как-то вечером, глядя на чаек над крышами, — а правда, что раньше учительница могла погладить по голове?

— Правда, Поль.

— А этот не гладит. Он только цифры ставит. Холодные.

Я молчал. Что я мог ему сказать? Что его мать, прачка, работает за гроши, из которых вычли уже налог на Цифру, акциз на интернет-доступ и взнос на Социальное Развитие? Что бабушку Симону убил робот?

За высокой стеной, в центре, на холме Акрополь, в особняках с пальмами, жили другие люди. К ним по утрам подкатывали черные лакированные автомобили, к ним приходили живые врачи с настоящими стетоскопами, осведомиться о здоровье. К ним ходили профессора — учить детей музыке и навигации, глядя в глаза, а не в пиксели.

Мы видели это. Мы жили в одном городе, на одной земле, но дышали разным воздухом. Их воздух пах морем и цветами, наш — углем и формалином.

Вчера я встретил Эрнеста. Он стоял у терминала «Гиппократа-М», сжимая кулаки так, что кости побелели сквозь смуглую кожу.

— Сын? — спросил я.

— Ангина, — ответил Эрнест, и голос его был тихим и страшным, как рокот прибоя перед штормом. — Жар. Сорок. Жена рыдает. Машина сказала — чай с лимоном. Я вот думаю, Артур... взять лом и разбить эту могильную плиту к чертям морским.

— Посадят, Эрнест. На рею вздернут.

— А если всем сразу? Взять и разнести этот сервер в щепки? И забор тот, на Акрополе, разобрать по камешку?

Я посмотрел на запертую Лечебницу с синим светом, на серую вереницу людей, бредущих к терминалам за бесполезными, а иногда смертельными, советами, на стену в центре города, за которой вызревала иная, неведомая нам жизнь.

— У них винтовки, Эрнест. У них пропаганда и налоги. А у нас только мы.

Он ничего не ответил. Кивнул и пошел вниз, к морю, к своему дому, где больного сына вместо человеческого участия ждал холодный, пиксельный взгляд механизма.

А на главной площади, там, где раньше стояла статуя Ники Самофракийской, теперь висел огромный экран динамито́ра. Под веселую, механическую музыку дети в мультиках улыбались голограммам. Диктор Сид вещал: «Зурбаган — город Светлого Будущего! Цифра — наш якорь спасения! Мы заботимся о вас, граждане!»

Внизу экрана бежала едва заметная строка, которую никто уже не читал: «Живая помощь доступна для категории „Элит“. Внесите взнос...».

Я пошел домой, в старый дом с облупившейся лепниной. Лифт не работал третий год — обнищавшие жильцы не платили в программу «Индивидуальный уют».

Я поднимался пешком на десятый этаж, и ступени уходили в темноту. Я думал о том, что Грин ошибался. Зурбаган — это не порт, где сбываются мечты. Теперь это огромный, выстуженный склеп, где мечты продали за акциз на воздух, а живых людей заменили равнодушной цифрой.

Новая жизнь.